Владимир Журавлёв – Жена пахнущая бензином 5 (страница 5)

– Надо прекращать это несерьёзное поведение, – сказала я просто. – Я теперь жена. Будущая мать.

Мать смотрела на меня долго. Потом улыбнулась – слабо, но искренне.

– Детка, – сказала она тихо, – ты действительно выбрала жизнь. Вчера, в той пивной. Не только для Эриха. Для себя.

Я кивнула.

– Да. Выбрала.

Эрих кивнул, понимающе.

Мать поставила передо мной чашку с кофе – ту самую, с трещинкой на ручке, из детства – и замерла, глядя на меня.

– Грета, – тихо сказала она. – Что это?

Я не поняла сразу. Потом увидела, куда она смотрит – на мой висок.

Я машинально коснулась волос. Прядь, совершенно серебряная, шириной в два пальца. Я знала о ней – она появилась ещё осенью, в конце сентября. Но дома я была редко, и при свете свечи вчера вечером её не было видно. Сейчас, при утреннем свете из окна, она смотрелась как серебряная нить, вплетённая в тёмные волосы.

– Уже давно, – сказала я спокойно. – Четыре месяца. После одного случая на полигоне. Я пыталась понять поведение W125 на предельной скорости. Рекордваген ушёл в занос на трёхстах километрах в час. Я едва выровняла.

Мать медленно опустилась на стул напротив. Руки её дрожали – едва заметно, но я видела.

– Ты могла… – начала она и не закончила.

– Да, – ответила я просто. – Могла.

Отец, который до этого молчал, отложил газету. Он встал, подошёл, осторожно коснулся моей седой пряди. Пальцы у него были тёплые, шершавые от работы в саду.

– Курт, – сказал он тихо, глядя на мать. – Помнишь? После того, как нам сообщили…

Мать отвернулась. Плечи её дрогнули.

Я вспомнила. Весна тридцать четвёртого. Телеграмма. Авиакатастрофа. И через неделю – когда я приехала из Штутгарта домой – мать встретила меня у двери с головой, наполовину серебряной. Словно кто-то провёл кистью по её волосам, разделив жизнь на "до" и "после".

Я посмотрела на них обоих – отца, держащего свою руку на моей серебряной пряди, и мать, отвернувшуюся к окну. Оба постарели за последние четыре года. Оба несут груз потери сына.

«Мою смерть они не переживут», – подумала я холодно, как инженер, просчитывающий нагрузку на конструкцию. Это был не страх. Это был факт.

– Я не хотела, чтобы вы переживали, – сказала я. – Поэтому не говорила. Я справилась. Машину удержала. Всё в порядке.

Отец не убрал руку с моих волос.

– Грета, – сказал он, и голос его был странным – не сердитым, не испуганным, а каким-то усталым. – Когда умер Курт, я подумал: "Хорошо, что хоть Грета не летает. Она работает с моторами. Она на земле. Она в безопасности".

Он помолчал.

– А потом я узнал, что ты испытываешь гоночные автомобили. Что ты сидишь за рулём машин, которые едут быстрее самолётов. И понял: нет такого места, где ты была бы в безопасности. Потому что ты не умеешь останавливаться.

Я молчала. Эрих, сидевший рядом, тоже молчал.

– Но теперь, – отец наконец убрал руку, – теперь у тебя есть Эрих. И, может быть, ты научишься останавливаться вовремя. Как Руди Караччиола вчера. Он поставил рекорд – и остался жив. Потому что вовремя остановился.

Он посмотрел на Эриха долго, испытующе.

– Ты сможешь научить её останавливаться? – спросил отец.

Эрих встретил его взгляд. Он, наверное, понимал, что отец спрашивает не о технике вождения. Он спрашивает: сможешь ли ты дать ей причину жить, а не только причину рисковать?

– Я не могу её изменить, – ответил он честно. – Но могу быть рядом. И напоминать, что есть ради чего жить.

Отец кивнул медленно, как человек, получивший ответ, которого ожидал – не идеальный, но честный.

– Тогда береги её, – сказал он просто. – Потому что мы… – он замолчал, посмотрел на мать. – Мы не выдержим ещё одной телеграммы.

ГЛАВА 3. Свадьба в Берлине

Февраль 1938 года, Штутгарт, утро отъезда

Эрих договорился о венчании сам. Я не спрашивала, как именно – просто однажды вечером он сказал: «Шестое февраля. Шарлоттенбург. Пастор Фридрих».

Я кивнула.

– Ты знаком с ним давно? – спросила мать. Мы сидели на кухне, она штопала что-то.

– С двадцать седьмого года, – ответил Эрих. – Я снимал у него комнату. Пока учился в Берлине.

– И теперь венчаешься в его церкви.

– Да.

Мать подняла глаза от штопки. Посмотрела на него. Что-то поняла – не спросила.

Я поняла тоже. Эрих выбрал именно этого пастора не потому, что это было удобно. И не только потому, что Фридрих был близким человеком. А потому что перед ним было что-то незакрытое. Долг, который нельзя оплатить деньгами. Тот род вины, который живёт тихо, годами, и который можно только принести – не спрятать.

Он хотел войти в ту церковь и выйти из неё другим. Не со стёртым прошлым. С принятым.

Я не сказала ему об этом вслух. Просто взяла его руку под столом.

В субботу утром мы грузили вещи в W138. Родители ехали с нами – мать так решила сама, отец не возражал. Они устроились сзади. Отец с газетой, которую не читал. Мать с маленьким саквояжем, который она собирала с пятницы.

Эрих сел за руль.

Я – рядом.

Мы стояли у моего Mercedes-Benz W138 – чёрного, с округлыми формами и характерной решёткой радиатора. Эрих положил чемодан в багажник.

Я смотрела на никелированный латунный ключ в своей руке. Тот самый, который Макс Зайлер вручил мне 14 октября прошлого года, в день моего двадцатипятилетия. Четыре месяца назад. Казалось – целая жизнь.

Я сама перебирала этот двигатель, собирала топливную систему, регулировала форсунки. Каждый винт, каждая прокладка прошли через мои руки. Альберт Кисс консультировал, но работала я сама. В выходные, когда завод пустел или в отцовском гараже.

И вот теперь боюсь сесть за руль.

– Грета, – сказал Эрих осторожно, – может, всё-таки поедем поездом?

Я сжала ключ до боли:

– Нет. Поедем на машине. Просто… первую часть поведёшь ты.

Эрих кивнул. Сел за руль. Я – рядом.

В дороге – рассказ Эриха

Мы выехали из Штутгарта. Дизель работал ровно, спокойно – как корова, как я и говорила Максу Зайлеру. Никакой агрессии, никакой гоночной ярости. Просто надёжная механика. Сорок пять лошадиных сил. Максимальная скорость – 95 км/ч. Не W125 с его 736 силами и более 400 км/ч. Просто честный автомобиль для жизни.

Дорога шла на север, через холмы. Эрих вёл осторожно, плавно. Я смотрела в окно и видела не дорогу, а автобан. Не деревья, а летящую машину. Не снег, а тело на асфальте.

Мы ехали молча первые полчаса. Потом Эрих нарушил тишину:

– Грета, я хочу еще раз рассказать тебе всё. До того, как мы войдём в ту церковь. Не только потому, что ты должна знать. Это как исповедь.

Я кивнула. Ждала.

Эрих глубоко вздохнул:

– Когда я учился в Берлине, в Техническом университете, я снимал комнату у пастора. Это был 1927 год. Мне было двадцать один. Пастор Фридрих Вебер – добрый, мудрый человек. У него была дочь, Марта. Ей было девятнадцать.

Он замолчал. Смотрел на дорогу.