Владимир Жиров – Список последних желаний (страница 4)

И он начал рассказывать. А дождь всё лил, смывая краски с осеннего города, оставляя только чёрное, белое и их двоих – посреди этого обезумевшего мира.

Глава 2. Мальчик, который решил всё успеть

За две недели до этого

Кабинет кардиолога пах так, как пахнут все больничные кабинеты. Пах смесью спирта, бумаги и отчаяния. Матвей ненавидел этот запах всеми фибрами своей души. Он въедался в одежду, оставался в носу на несколько часов, напоминал о том, что здесь нет места здоровым людям. А ведь он еще пару месяцев назад считал себя совершенно здоровым. Бегал, гонял на мотоцикле, на спор отжимался с Димкой. Теперь даже подняться на третий этаж было подвигом.

Он сидел на жестком стуле, крутил в руках ключи от мотоцикла (хотя мама запрещала на нем ездить) и смотрел в окно. Там, за мутным больничным стеклом, яркое сентябрьское солнце заливало крыши соседних домов, желтели листья кленов, кто-то вел ребенка за руку в детский сад. Жизнь кипела, шла своим чередом. Обычная, простая, понятная жизнь. Которая совершенно не сочеталась с тем, что происходило в этой комнате.

Врач, пожилая женщина с усталыми глазами, в белом халате, который был ей великоват, с бейджиком, где фамилия стерлась от времени, что-то говорила маме. Она говорила негромко, ровно, будто зачитывала прогноз погоды. И от этого становилось только хуже.

Мама сидела белая, как тот самый лист бумаги, на котором Матвей позже напишет свой список. Она сжимала в руках мятую салфетку, ту самую, которую дали еще в регистратуре, когда они записывалась на прием. Она до сих пор так и не разжала пальцы. Кивала. Кивала каждому слову, хотя было видно, что она ничего не понимает. Точнее, не хочет понимать. Глаза у нее были стеклянные, взгляд ушел куда-то в сторону, в угол кабинета, где стоял старый фикус в кадке.

Матвей еще подумал, что сейчас мама похожа на ту куклу, что стояла у них на полке в гостиной. Красивое лицо, пустой взгляд, а внутри – ничего.

– Расширенная кардиомиопатия. – донеслось до него.

Слово было длинным, неправильным, оно никак не укладывалось в голове, рассыпалось на звуки, не складывалось в смысл.

– Это… Это серьезно? – с надеждой спросила мама.

– Прогрессирующая. Боюсь, Елена Сергеевна, что время работает против нас. Нужна трансплантация. За границей. В Германии или Израиле. Здесь таких операций не делают, да и очередь… Сами понимаете.

Врач вздохнула, поправила очки и посмотрела на маму с той особой усталостью, которая бывает у людей, которые вынуждены каждый день говорить другим такие вещи.

"Они привыкают? – Матвей смотрел на ее лицо. Он пытался понять, привыкают ли врачи говорить людям, что их дети умрут. – Наверное, нет. Или да. Или просто перестают чувствовать, потому что если чувствовать каждую такую историю, то можно сойти с ума".

– Сколько? – спросила мама.

Голос у нее был севший, чужой, будто и не ее. Мама вообще в последнее время говорила чужим голосом. С того дня, как Матвей упал в обморок на физре и скорая увезла его прямо в кардиологию.

Врач помолчала. Посмотрела на Матвея. Потом снова на маму. Сняла очки, положила на стол, и Матвей впервые заметил, какие у нее морщинистые руки. Старые, с вздутыми венами, но спокойные. Уверенные.

– Если повезет – полгода. Если нет… – она развела руками. – Простите, я не могу обещать. В таких случаях всё очень индивидуально.

Матвей перестал крутить ключи. Они замерли в пальцах, металл нагрелся от тепла ладони, но Матвей этого не чувствовал. Он смотрел на свои руки, на ключи, на блестящее колечко. Димка подарил брелок в прошлом году – маленький череп с красными глазами. Смешной брелок. Сейчас он казался издевательством.

Полгода. Шесть месяцев. Или меньше.

Мысль билась где-то в затылке. Тупая, тяжелая мысль не хотела пробиваться наружу. В восемнадцать лет, когда вся жизнь впереди, вдруг оказалось, что впереди – пустота. Или не пустота. А маленький коридор, полгода длиной, в конце которого стена.

Матвей поднял глаза на маму. Та смотрела на врача, открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Салфетка в ее руках превратилась в мокрый комок.

– А если… – мама запнулась, сглотнула. – Если не получится с трансплантацией?

Врач надела очки обратно. Это движение заняло у нее несколько секунд – слишком много для простого жеста. Она как бы пряталась за ними.

– Тогда мы будем поддерживать. Лекарства, режим, щадящие нагрузки. Это даст время. Возможно, больше, чем я сказала. Организм молодой, сильный. – в ее взгляде мелькнуло что-то, похожее на сожаление. – Будем надеяться на лучшее.

Будем надеяться. Матвей усмехнулся про себя. Он никогда не надеялся. Он всегда все планировал. Строил графики, списки, расписания. А теперь ему предлагали надеяться.

– Сколько стоит операция? – спросил он.

Голос прозвучал тверже, чем он сам ожидал. Мама и врач одновременно повернулись к нему, будто забыли, что он здесь.

– Матвей… – начала мама.

– Сколько? – повторил он, глядя на врача.

Та назвала сумму. Цифра ударила по ушам, как молотом. Матвей молча кивнул, сунул ключи в карман джинсов и уставился в окно. Солнце по-прежнему светило, листья желтели, ребенок куда-то шел за руку с мамой. Он смотрел на эту картинку и думал о том, сколько нулей в той сумме. И о том, есть ли в мире столько денег.

А мама плакала. Тихо, не всхлипывая, просто слезы текли по щекам. Она на автомате вытирала их той самой мятой салфеткой, которой уже не было дела до чужих слез.

Матвей не помнил, как вышел из кабинета. Только мелькало что-то белое – стены, халаты, смащанные лица.

Потом лестница. Ступеньки прыгали, норовя выскочить из- под ног. Чья-то рука схватила за локоть, удержала, чтобы не скатился кубарем вниз. Он не помнил, как мама обнимала его в коридоре и шептала, что они что-нибудь придумают. Ее голос был далеким, будто она говорила из другого мира. Из того, в котором еще можно было что-то придумать. Он стоял, чувствуя, как мамины руки трясутся у него на плечах, но не мог выдавить из себя ни слова. Язык прилип к нёбу, слова застрял где-то в горле и душил его.

Он помнил только, как сел на мотоцикл, врубил газ и понесся по городу. Двигатель ревел, заглушая всё вокруг. И это было хорошо. Он летел по улицам, игнорируя светофоры и сигналы машин, проскакивая на красный. Водители шарахались в стороны и зло сигналили ему вслед. Ветер бил в лицо, выдувал мысли, но не мог выдуть главное. А главное сидело внутри, под ребрами. Там, где было больное сердце. И оно пульсировало в такт каждому удару – это конец. Это конец. Это конец. Конец всему. Экзаменам, мотоциклу, разговорам по душам с Димкой, лету, которое так и не наступило. А возможно и не наступит. Просто тупик. Стена. Точка.

В тот вечер он впервые напился. По-настоящему, по-взрослому, до чертей, до рвоты, до того состояния, когда перестаешь чувствовать руки и ноги, а мир вокруг превращается в карусель, которую кто-то крутит слишком быстро.

С ним были друзья. Димка, еще пацаны со двора, они собрались у него в гараже, пили дешевое пиво и над чем-то ржали.

Когда Матвей пришел, они сперва обрадовались. А потом испугались. По лицу Матвея было видно, что что-то случилось. Они трясли его, спрашивали, что случилось. А Матвей смеялся им в лицо.Смеялся громко, неестественно, так, что смех резал слух и говорил:

"Да всё пучком, пацаны, житуха удалась!"

Он поднимал стакан за стаканом, пил, не чувствуя вкуса. Все смотрели на него и не верили своим глазам. Димка пытался отобрать бутылку, но Матвей грубо оттолкнул его. А потом, когда все уже поплыло перед глазами, встал и пошел в закуток, оборудованный умывальником.

Там, в тесном помещении, пахнущем сыростью и чужим мылом, он закрыл дверь, сел на пол, а потом, сам не зная зачем, поднялся и начал биться головой о стену. Раз, другой, третий. Боль отрезвляла, выбивала из головы тупое, вязкое оцепенение. Он бился, пока из разбитой брови не потекла кровь. Теплая, липкая, она заливала глаз,. Матвей смотрел на свое отражение в мутном зеркале. Видел красное, чужое, с провалившимся взглядом лицо и не узнавал себя.

Кто-то ломился в дверь, Димка орал, чтобы он открыл. Но Матвей сидел на полу, прижимая к лицу мокрое полотенце, ждал, когда перестанет кружиться голова.

Наутро он проснулся с больной головой, разбитой бровью и… странным спокойствием. Лежал на продавленном диване, накрытый чьей-то курткой и смотрел в потолок. Рядом сопел Димка, развалившись в кресле. На грубо сколоченном столе стояли пустые бутылки, пахло перегаром и табаком.

Матвей лежал и думал. Думал медленно, тяжело.

"Коль уж осталось мало времени, полгода, может, меньше – глупо тратить его на истерики. Не дело сидеть в гараже, жалеть себя. Надо успеть всё. Всё, что не успел раньше. Всё, что откладывал на "потом", на "когда-нибудь", на "будет время". Потому что "потом" не наступит. "Когда-нибудь" уже не придет".

Так появился список.

Матвей достал обычную тетрадь в клетку (точно такую же, как у Алисы, только новую, купленную в киоске у метро, еще до всего этого, для конспектов по физике, которые он так и не напишет) и написал на первой странице крупными буквами, почти продавливая ручкой бумагу:

"ЧТО НАДО СДЕЛАТЬ, ПОКА НЕ СДОХ"

Он смотрел на эту фразу несколько минут. И она казалась ему правильной. Без всяких прикрас. Без "если". Просто констатация факта.