Владимир Жиров – Список последних желаний (страница 2)

Она остановилась на углу, подставив лицо дождю. Капли стекали по щекам. И это было даже хорошо. Сложно было понять, где дождь, а где то, что все-таки неумолимо прорывается наружу. Даже несмотря на все попытки быть стойкой, научиться не плакать.

В кармане снова завибрировал телефон. Алиса вытащила его, глянула на экран. Мама. Пятый раз за час. Она нажала на зеленую трубку, поднесла телефон к уху.

– Да.

– Алиса, ты где? Я уже дома, а тебя все еще нет. Уроки ведь давно закончились.

Голос у мамы был усталый. Не злой, не обеспокоенный по-настоящему. Просто усталый. Как будто она отрабатывала годами заложенную программу: должна позвонить ребенку – звоню.

– Гуляю. – ответила коротко.

– Под дождем?!

– Под дождем.

Пауза. Мама, видимо, решала, стоит ли ругаться или уже все равно.

– Иди домой, простудишься. Я суп сварила.

– Хорошо.

Алиса сбросила вызов и посмотрела на телефон.

"Суп. Мама сварила суп. Раньше она ненавидела готовить. Мы заказывали еду или папа стоял у плиты по выходным. – подумала как-то отстраненно. – Теперь мама сварила суп. Наверное, тоже пытается хоть чем-то заполнить пустоту.

Она расстегнула молнию своего старого синего рюкзака, который носила еще с восьмого класса. Молния заедала на повороте, вечная проблема, которую она так и не нашла времени исправить. Пришлось, чертыхаясь, дернуть посильнее. Рюкзак нехотя открылся, явив взгляду привычный хаос. Или творческий беспорядок? Скомканные тетради, огрызок ручки без колпачка, забытая еще с прошлой недели шоколадка в мятой обертке. Между учебником по литературе и смятым яблоком, которое она все равно не съест (яблоки в школьной столовой всегда были ватными и безвкусными), лежал блокнот. Обычный блокнот, в клетку, с обложкой, на которой кто-то (наверное, бывшая владелица, потому как купила его на барахолке за смешные двадцать рублей) нарисовал черным фломастером грустного кота. Кот сидел, поджав лапы и смотрел куда-то в сторону с таким выражением, будто его тоже бросили.

Блокнот был единственным, кому она доверяла.

Алиса вытащила его, пристроила на коленях, пытаясь защитить от дождя, хотя блокноту уже было все равно. Страницы давно покоробились от влажности, пожелтели по краям и местами слиплись, так что приходилось осторожно разделять их, чтобы не порвать.

Она открыла чистый разворот и задумалась. Рука повисла над бумагой, выжидая, когда слова найдут дорогу из головы наружу. Дождь барабанил по козырьку, ветер бросал в лицо холодные брызги, но Алиса не замечала.

Пальцы сами вывели первую строчку.

"Я снова здесь. На этом дурацком стадионе. Пятый день подряд".

Она перечитала и хмыкнула. Пятый. А мог бы быть и десятый, просто раньше она не записывала. Раньше вообще много чего не делала.

Строчки ложились неровно. Ручка то и дело проваливалась в ямки между волокнами мокрой бумаги, чернила расползались, оставляя кляксы. Но Алиса почему-то любила писать именно так, под дождем. Когда буквы расплываются, они становятся похожи на её чувства. Нечеткие, размытые, порой непонятные даже ей самой. В сухую погоду слова выходили слишком ровными, слишком правильными, можно сказать, почти чужими. А здесь, под этим серым небом, под этот монотонный шум воды, они были настоящими.

Она посмотрела на дерево, стоящее у самого забора стадиона. Старый клен, наполовину голый, последние листья на нем дрожали под порывами ветра, отчаянно цепляясь за ветки. Один сорвался и полетел вниз, закружился в воздухе, будто танцевал прощальный танец.

"Интересно, листьям больно падать? Или они просто устают держаться?" – Алиса проводила лист взглядом до самой земли.

Листок шлепнулся в лужу и поплыл, медленно вращаясь.

"Наверное, это и есть я сейчас. – неожиданно пришла мысль. – Лист, который оторвался от дерева и плывет неизвестно куда. Раньше было дерево – папа, мама и я. Три ветки, один корень. Теперь корень сгнил, а ветки разлетелись".

Вчера Алиса пыталась вспомнить, когда в последний раз они ужинали все вместе. Не ели, а именно ужинали. Разговаривали, смеялись, передавали друг другу хлеб. Не смогла, как ни пыталась.

"Наверное, это было в той жизни, которая кончилась 15 августа". – вздохнув, перевернула страницу, хотя на этой еще оставалось место.

Не хотелось смотреть на последние строчки. Вышло слишком больно.

"Сегодня в столовой ко мне подсела эта, как её… Лена? Катя? – продолжила намновой странице. – Я вечно путаю эти одинаковые лица с одинаковыми улыбками. Спросила, почему я всегда одна. Смотрела так участливо, будто собиралась удочерить. Я сказала, что у меня аллергия на людей. Она обиделась. Кажется, сильно. Надула губки, встала и ушла к своим. Слышала, как она там шепталась:" Представляете, какая странная" – Алиса усмехнулась, вспоминая это лицо.

Лена-Катя явно ожидала другой реакции. Вероятно хотела чтобы Алиса расплакалась и рассказала ей всю подноготную, как в дешевых мыльных операх. Чтобы почувствовать себя спасительницей. А вместо этого получила "аллергию". Обидно, наверное.

"А я солгала. У меня не аллергия. У меня ампутация. От меня отрезали половину семьи. И теперь я учусь жить с фантомными болями. Знаешь, что такое фантомные боли? Это когда у человека нет ноги, а она болит. Чешется пятка, которой нет. Хочется пошевелить пальцами, которых не существует. Вот и у меня так же. Я все еще жду, что папа войдет утром на кухню и станет насвистывать свои дурацкие мелодии. Я все еще поворачиваю голову, когда слышу мужской смех в коридоре. Вдруг это он пришел? Я все еще храню его кружку на полке, хотя он забрал свои вещи. Фантомная семья. Болит там, где уже ничего нет".

Ручка заскрипела по бумаге, оставляя глубокие борозды. В одном месте даже возник неровный разрыв. Алиса вдруг поняла, что сжимает ручку слишком сильно. Так сильно, что пальцы побелели от напряжения. Она заставила себя расслабить руку, откинулась на мокрую спинку скамейки и закрыла глаза.

Дождь шумел. Где-то далеко пронзительно звучала сигнализация машины. Пахло сыростью, прелыми листьями и одиночеством.

Алиса открыла глаза, посмотрела на блокнот. Страницы намокли еще сильнее, буквы расплылись там, куда попали капли. Местами текст превратился в чернильные разводы, слвершенно нечитаемые и бессмысленные.

"Может, и вся моя жизнь скоро превратится в такие разводы. Просто смоет дождем. Останется только чистая бумага. А что, иногда мне кажется, что это было бы неплохо. Начать все заново. С чистой страницы. Только где взять такой ластик, который сотрет всё это из головы?"

Дождь усилился. Капли барабанили по козырьку с такой силой, что заглушали редкие звуки машин с соседней улицы.

– Ненавижу. – прошептала вслух побелевшими губами.

Просто чтобы услышать свой голос.

В этот момент она не знала, что ненавидит сильнее.

Отца за то, что ушел?

Мать за то, что сдалась?

Школу за то, что чужая?

Или себя то, что не может ничего изменить?

Стадион был единственным местом, где ей никто и никогда не мешал. Он находился в стороне от школы, через дорогу. А уж в такую погоду сюда вовсе никто не ходил. Даже физрук, который иногда курил за трибунами, сегодня ни разу не показался. Погода-то не айс. Алиса любила шум дождя. Он заполнял тишину внутри неё, не оставляя места для мыслей.

Она уже собралась писать дальше, как вдруг…

Тишину разорвал звук. Сначала Алиса подумала, что ей показалось. Слишком уж не вписывался этот звук в монотонный шум дождя. Но звук повторился. Тихо. Потом громче.

Кто-то смеялся.

И плакал одновременно.

Алиса замерла, прижав блокнот к груди. Инстинктивно вжалась в спинку скамейки, надеясь, что её не заметят. Сердце забилось где-то в горле. Страх? Любопытство?

Вероятно и то, и другое.

Она осторожно выглянула из-за бетонного ограждения.

На футбольном поле, прямо под проливным дождем, стоял парень.

Он был высокий, в расстегнутой ветровке, которая намокла и облепила плечи. Темные волосы прилипли ко лбу, но он даже не пытался их убрать. Парень стоял посередине поля, задрав голову к небу, и… смеялся. Или плакать пытался, но получался именно этот жутковатый, надрывный звук, похожий и на истерику, и на освобождение.

В руке он сжимал какой-то листок. Алиса ясно видела, как бумага намокает и расползается у него между пальцами.

Парень опустил голову, резко провел рукой по лицу, вытирая то ли дождь, то ли слезы.

– Эй! Есть кто живой?! – вдруг зкаричал он.

Алиса вжалась сильнее. Сердце колотилось уже не в горле, а в висках.

– Ау! – снова закричал он. – Я знаю, что не один! У тебя рюкзак видно! На самой верхотуре! Серая мышь с синим рюкзаком, я вижу тебя!

Алиса похолодела. Её заметили. Более того, назвали серой мышью. Обида, подобно сухому пороху, вспыхнула мгновенно, перекрывая страх.

Она резко выпрямилась, встала во весь рост на своей скамейке.

– Сам мышь! – крикнула в ответ.– И вообще, не твое дело!

Парень замер. А потом… расхохотался. По-настоящему, звонко, так, что эхо, кажется, полетело по пустым трибунам.

– О! – крикнул он, приставляя ладонь козырьком ко лбу, будто пытаясь разглядеть её сквозь стену дождя. – Она говорящая! Спускайся давай, не томи!

– С чего бы это? – Алиса скрестила руки на груди.

Её трясло. Она еще не определилась, то ли от холода, то ли от адреналина.