Владимир Железников – Рассказы (страница 47)

Когда я вошел в кабинет председателя, Щеголеев замолчал, сердито посмотрел в мою сторону и отвернулся.

Председатель тоже молчал – видно, не хотел при Щеголееве говорить, что я и есть тот самый инженер, из-за которого идет спор.

А я смотрел в красный, седой затылок Щеголеева и думал: «Ну что же ты, Щеголеев, отвернулся или так постарел, что не узнаешь старых друзей?»

И вдруг Щеголеев оглянулся и внимательно посмотрел на меня. Встал и, припадая на левую ногу, почти побежал мне навстречу:

– Алеша, милый Алеша! – Он обнял меня за плечи и все хлопал по спине. – Алеша, дорогой мой! Ах, как я рад тебе! – Он повернулся к председателю. – Мой старый друг. – Потом Щеголеев спросил меня: – Надолго к нам?

– Приехал строить.

– Строить? – Глаза у Щеголеева округлились, а потом он захохотал. Он смеялся от души, до слез.

– Здорово получилось, – сказал он председателю. – Придется у тебя инженера забрать на правах дружбы.

Председатель обиженно поджал губы и нехотя ответил:

– Везет тебе, Щеголеев. Только вы учтите, товарищ инженер, он вас будет уговаривать остаться в совхозе совсем, но из этого ничего не выйдет.

Через час мы уже пылили по грунтовой дороге в совхоз.

Щеголеев сам вел машину; его внук Леня сидел рядом с ним.

Щеголеев поминутно оглядывался на меня.

– Машка, Машка будет счастлива. Я все вспоминал: где, думаю, Алеха? Вот бы взял и прикатил на целину. – Щеголеев повернулся к Лене. – Ты что так скептически поджимаешь губы? Не догадался, кто это? Я тебе рассказывал, рассказывал, а ты все забыл.

– За меня не беспокойся, – ответил Леня. – Я ничего не забыл. – Леня незаметно посмотрел на меня. – Просто сомневался. Думал, он не такой.

– А какой же? – удивился Щеголеев.

– Ну, вроде тебя.

– Ты слышишь, Алеша, он считает, что все бывшие военные такие крикливые, как я. Особенно партизаны. Партизаны, партизаны… Ты-то помнишь партизан?

Щеголеев замолчал. И я тоже молчал.

Вспоминал прошлое, военные годы. Смотрел на Щеголеева и вспоминал…

Его привезли ночью. Дверь в палату широко открылась, и две сестры вкатили на коляске раненого.

– Свет, черт побери, свет вы можете включить, хотя бы на одну минуту?! – Он не говорил, а просто орал.

От этого голоса я сразу проснулся.

Сестра включила свет, и я увидел немолодого мужчину с большим красным лицом.

– Извините меня, – сказал мужчина, – терпеть не могу без света укладываться спать. Я же не крот, и если у нас такие комфортабельные условия, то могу я лечь нормально?

Обе ноги у него были перевязаны.

Наконец он улегся. Сестра потушила свет. Прошло минут пять.

– Вы спите? – спросил он. – Разрешите представиться. Майор Щеголеев. Иван Сергеевич.

– Алексей Петров.

– Какого рода войск?

– Сапер, инженерные войска.

– А я кавалерист. Больше двадцати лет на лошадках. Многие кавалеристы, знаете ли, переметнулись в танкисты, – сказал он с обидой. – А я нет.

Утром он проснулся и сразу стал звать санитарку.

Санитарка прибежала быстро – все же тяжелораненый и новый, только с фронта. К новым всегда больше внимания.

– Принесите горячей воды. Побриться надо.

– И-и-и… милый, потерпи, – ответила санитарка. – Здесь процедуры поважней.

Он зло почесал подбородок.

– Видали порядки? А у меня, пока не побреюсь, ноги в два раза сильнее болят, черт побери! – Он любил чертыхаться.

Скоро санитарка принесла ему в стакане воду. Щеголеев вытащил из тумбочки бритвенный прибор, намылил лицо и лежа, без зеркала, побрился.

Он брился каждый день, нещадно выскребая лицо. После этого у него сразу улучшалось настроение и он оживленно крутил красноватым, отполированным лицом.

– А я из партизан. В сорок первом, зимой, нас отправили в рейд по тылам врага. Дрались, голодали, мерзли. Кони до единого у нас пали. А люди живучие. Все кони пали, а люди выдержали. Тут я подсобрал местных мужиков и остался партизанить в белорусских лесах. Вот и партизанил, пока не пришибли. Разрывной в обе ноги навылет. Черт побери! Снайпер фашистский. Спасибо, что в ноги. Снайперу, я вам скажу, все равно. Он может и голову провинтить в одну секунду. И провинтил бы. Да я голову успел в окопчик спрятать, а ноги – нет.

– Вы не скажете, который час? – снова заговорил он.

– Десять.

– Что-то долго нет Машки.

– Знакомая работает в госпитале?

– Нет, со стороны.

– Могут не пустить. Здесь строго. Главный врач – профессор Железная Дисциплина.

– А я плевал на его железную дисциплину. Я с ним вчера уже побеседовал. Пусть только попробует не пропустить Машку, я камня на камне от госпиталя не оставлю.

– Что же вы сделаете? – спросил я.

– Что?.. – Он приподнялся на локтях. – Голодовку объявлю. Думаете, обвинят в дезертирстве? Кукиш. Я кадровик, у Котовского в гражданскую воевал и в партизанах остался по доброй воле.

В это время дверь нашей палаты открылась, и вошла девочка лет одиннадцати. На ней был надет длинный белый халат, и волосы повязаны белым платочком.

– А, Машка, наконец-то! Вот вам и Машка, – сказал он мне. – Ты почему поздно?

– Я пришла давно. Там все сердитые такие. Не пускают, и разговаривать никто не хочет. Говорю им: «В госпитале лежит наш командир, и мне надо его проведать». А они говорят: «Здесь много командиров».

– «Командир, командир»! Глупая башка, – тихо перебил ее Щеголеев. – Назвала бы отцом.

– А тут вышел толстый генерал, – продолжала Машка. – Они перед ним вытянулись. Он меня и пустил.

– Это главный. Его здесь зовут Железная Дисциплина. Ну, что я говорил? Он догадался, что со мной лучше по-хорошему. А, сапер?

Мне все-таки показалось, что Щеголеев любит немного прихвастнуть, и я промолчал.

– Как устроилась? – спросил Щеголеев.

– Хорошо. Во всей квартире только одна тетенька живет. Анна Семеновна. Она говорит, что вас считали убитым и хотели занять вашу комнату. А она не дала и все время платила за вас деньги в домоуправление. Она сказала: «Не такой он мужчина, чтобы так легко пропасть».

– Анна Семеновна меня знает, – сказал Щеголеев. – Ты у нее спроси, сколько я должен ей за квартиру. И отдай. Ну, куда же остальные соседи подевались?

– Эвакуировались, – сказала Маша.

– Сбежали, значит. Струсили.

– Ну почему же сбежали? – спросил я. – Сейчас из Москвы многие уехали. Женщины, старики, дети.

– Раз я говорю струсили – значит, знаю. Я бы их! Ну, пусть живут, тыловые крысы. С запахом на душе не больно сладко жить.

У него был неровный, крикливый характер. И он перескакивал в разговоре с одного предмета на другой с необыкновенной легкостью.