Владимир Железников – Рассказы (страница 49)

Вылетели ночью, к рассвету добрались. Машу сильно укачало.

– Ну, Маша, пора, – сказал я, а сам подумал: «Еще ни разу такие маленькие не прыгали с парашютом».

Я открыл дверь – там была серая пропасть и холод. А земли не было видно.

– Как только ты прыгнешь, тебя сразу перестанет тошнить. Я первый, а ты за мной.

Она подошла ко мне, и я крепко пожал ее ладошку. И вспомнил Щеголеева, его нервное, подвижное лицо. «Не спит сейчас, – подумал я, – беспокоится о Машке».

Я прыгнул, раскрыл парашют и стал вертеться по сторонам – искать в небе Машку. И, когда я ее увидел, когда я увидел эту крохотную черную точку, этот маленький комочек, я заплакал… А следом за нами попрыгали все ребята.

Я начал дергать за стропы парашюта, чтобы ускорить свое падение. Мне нужно было застраховать Машу на земле: она сама бы не справилась с парашютом. Она могла разбиться.

Приземлился, погасил парашют, быстро отстегнул лямки и побежал к тому месту, где приземлялась Маша. Зацепился за сук дерева, разорвал куртку и поранил руку, но все же успел. Подхватил Машу на лету и поцеловал. Так я был рад, что все закончилось благополучно.

Когда все собрались, я сказал:

– Отсюда надо быстрее уйти. Нас могли засечь немцы. Соображаешь, где мы?

– Да. Мы здесь до войны всегда землянику собирали. Фашисты сюда не пойдут. Они из лесу не дают выйти, а сюда редко добираются.

Она чувствовала себя в этом лесу, как в родном доме, и совсем не боялась. Она даже не боялась ночевать в темном лесу. Я лежал с открытыми глазами и ловил лесные шорохи, а она преспокойно спала.

Мы нашли партизан на третьи сутки. Они, когда увидели Машу, так прямо не знали, что делать от радости.

А через несколько дней мы приготовили площадку, и с Большой земли прилетел самолет с боеприпасами и продуктами. Машка на этом самолете улетела в Москву…

Щеголеев остановил машину. Он оглянулся.

– Вспомнил старое? – догадался он. – Надо отдохнуть. Жара, и ноги затекли.

– А у тебя сердце не болит? – спросил Леня.

– Видал наблюдателя? Машка приставила. Везде за мной ходит. Прилип. – Он повернулся к Лене. – Не болит у меня сердце. У меня никогда не болит сердце, это вы все с мамой придумали.

– Ну и хорошо, что не болит, – спокойно ответил Леня.

– А Маша что делает в совхозе? – спросил я.

– Машка – учительница. Строга до ужаса. – Щеголеев вынул из кармана фотокарточку. – Вот она, полюбуйся.

Это была совсем взрослая женщина. Столько ведь лет прошло.

– Маша похожа на тебя, Иван Сергеевич, – сказал я. – И нос другой, и глаза не твои. А все равно похожа.

Щеголеев довольно улыбнулся.

– Я тебе поэтому и показал. Хотел проверить, не ты первый это подметил. У меня с ней родственные души. У нее даже мои привычки.

Щеголеев тяжело вздохнул:

– Скоро уйду на пенсию, буду сидеть около Машки и отдыхать. Буду ребятишкам рассказывать про эту проклятую войну. Люди быстро забывают прошлое, а ребятишкам надо знать, как нам это нелегко досталось.

– Поехали, что ли? – позвал Леня.

– Поехали, – ответил Щеголеев.

Он шел к машине впереди меня. Я посмотрел в его широкую, по-военному прямую спину и подумал: «Никогда ты не будешь сидеть возле Машки. Характер у тебя беспокойный. Если так сидеть, то нужно прислушиваться к перебоям сердца и к боли старых ран и ждать смерти. А ты ведь не захочешь прислушиваться…»

Щеголеев изо всех сил старался не хромать и опирался на палку. Но он сильно хромал.

Мальчик с красками

Мальчик сидел в самолёте и не отрываясь смотрел в окно.

Светило солнце. Оно слепило глаза, но мальчик всё равно смотрел.

– Слушай, дорогой, – сказала мальчику мать. – Задёрни шторку или пересядь на соседнее кресло. Здесь слишком жарко от солнца, а тебе это вредно.

Мальчик недовольно посмотрел на мать. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь услышал, что ему вредно сидеть на солнце.

– Мне здесь очень хорошо, – сказал мальчик. – Солнце совсем не мешает.

– Ну ладно, – ответила мать. – Сиди, а я пересяду.

Она пересела на противоположную сторону самолёта. А мальчик продолжал смотреть в окно.

Из кабины вышел лётчик. Это был командир самолёта. Он сел рядом с мальчиком.

Мальчик оглянулся. Теперь рядом с ним сидел стоящий человек. Ему хотелось с ним поговорить. Лётчик это понял. Его хмурое, усталое лицо чуть-чуть посветлело, и он привычно спросил:

– Нравится?

– Очень, – ответил мальчик.

– Мечтаешь тоже, видно, в лётчики?

Мальчик смутился. Он совсем не мечтал быть лётчиком, потому что у него были слабые лёгкие, и он знал, что в лётчики его не возьмут. Врать он не умел, а правду говорить ему не хотелось.

– Я люблю рисовать, – ответил мальчик. – Вон, смотрите: белые облака совсем как стадо белых слонов. У первого под хоботом клыки. Это вожак. А вон облако-кит. Очень красивый хвост.

Мальчик посмотрел на лётчика, увидел, что тот улыбается, и замолчал. Ему стало стыдно, что он рассказывает взрослому человеку, да к тому же ещё лётчику, про каких-то облачных слонов и китов.

Мальчик уткнулся в окно.

Лётчик тронул его за плечо:

– Здорово у тебя работает фантазия. Действительно, до чего эти облака походят на слонов! Ловко ты подметил.

– Мне мама купит в Москве краски, как взрослому художнику, и я буду рисовать, – сказал мальчик. – Честное слово. Смотрите, а вон земля! Она похожа на мозаику – есть такая детская игра.

Лётчик посмотрел на землю. Сколько он летал, а ничего этого не видел. Ему даже стало немножко обидно: столько раз пролетал мимо всяких там слонов и ничего этого не замечал. Он с восхищением посмотрел на этого худенького мальчика.

Небо для него всегда было только местом работы, и он привык его оценивать с точки зрения пригодности для полёта: низкая облачность – плохо для посадки, высокая облачность – отлично для полёта, грозовая – опасно. И ещё он много раз видел за крылом самолёта облака зенитных разрывов вражеских батарей – это было опаснее грозы.

А земля для него была местом посадки, где можно было отдохнуть в ожидании следующих полётов.

Потом лётчика позвали в кабину самолёта, и он ушёл.

А через несколько минут мальчик увидал, что им навстречу, полыхая молниями и грохоча, приближалась большая свинцовая туча.

Мать мальчика снова пересела поближе к сыну. А когда мимо их кресел прошёл второй пилот, она спросила его:

– Это не опасно? Гроза ведь.

– Из Москвы сообщили, что мы можем обойти грозу с севера, – ответил пилот.

Между тем в самолёте сразу стало темно. Пассажиры не отрываясь смотрели на тучу, которая надвигалась на самолёт, и беспокойно переговаривались между собой.

Самолёт развернулся и пошёл вдоль тучи. Ему всё время приходилось забирать правее и правее, потому что туча наступала на него и захватывала с двух сторон. И как-то незаметно самолёт оказался в грозовом кольце. Он кружил в маленьком пространстве посредине, а тучи всё сжимали и сжимали кольцо.

Мальчик увидел, что двое мужчин встали с первых сидений и прошли в хвост самолёта. Все почему-то беспокойно посмотрели им вслед. Потом поднялись ещё двое и тоже пошли в хвост.

Вышел лётчик – сам командир корабля. Он посмотрел на пустые кресла и громко сказал:

– Прошу пассажиров немедленно занять свои места! Самолёту трудно держать равновесие. – Ему неприятна была трусость этих людей, которые при первой опасности бросаются в хвост самолёта, – думают, что это их спасёт.

– Не понимаю вашего приказа, – сказал один из тех мужчин, что пересели в хвост самолёта. – Не всё ли равно, где сидеть?