Владимир Железников – Рассказы (страница 48)

– Ты ела?

Машка кивнула головой.

– Врешь, – сказал Щеголеев. Он полез в тумбочку и достал манный пудинг, который нам давали на завтрак. – Ешь!

– Не хочу. Я ела, и чего вы ко мне пристали!

– Ешь, я тебе приказываю! Видали, какая взрослая стала – стесняется…

Он сказал, когда Маша ушла:

– Грубоват я, сам знаю. Часто кричу без толку. Солдафон. – И сердито добавил: – Своих детей никогда у меня не было и поэтому тонких родительских чувств не переживал. Не знаю, как они там обожают своих ребятишек. А Машку я в одной деревне подобрал, когда партизанил.

Во время ужина объявили воздушную тревогу, и все пошли в бомбоубежище. Я тоже прямо из столовой пошел в бомбоубежище. После отмены тревоги вернулся в палату.

– Слава богу, что пришли, – сказал Щеголеев. – Заждался. Вот номер телефона. Звякните – узнайте, как Машка.

Я долго звонил по телефону. Никто не снимал там трубку.

– Не отвечают? Ах, черт возьми! Волнуюсь я, прямо руки трясутся.

– Они, вероятно, ушли в бомбоубежище и не вернулись, – сказал я.

– Не успокаивайте меня! – зло перебил он. – Я сам знаю. А вы лучше еще раз позвоните.

Я звонил пять раз и наконец дозвонился. Оказывается, Анна Семеновна с Машкой прятались в метро.

– Молодец Анна Семеновна, – сказал Щеголеев. – Нечего зря головой рисковать. Бомбоубежище могут пробить, или дом завалится, а в метро надежно.

Ноги, видно, у него очень болели. Он во сне стонал. А днем, когда разговаривали, про них даже ни разу не вспомнил. Только во время перевязок всегда просил меня уйти.

– Неприятно смотреть, знаете ли, – сказал он. – Все там разворочено, и запах не из приятных.

Через несколько дней к нам зашел главный врач.

– Вот что, майор, – сказал он Щеголееву. – Правую ногу надо прооперировать, плохо срастается. – Он встал на колени перед кроватью Щеголеева и приложил ухо к его груди. – Сердечко пошаливает. Надо беречь сердце. Ну, хочешь, чтобы нога была хорошая?

– Не возражаю, – сказал Щеголеев.

– Тогда будем оперировать, но без наркоза. Сердце надо беречь. Согласен?

– Согласен, – ответил Щеголеев.

Перед операцией он сказал мне:

– Машке не говори, что операция. Скажи: увезли на перевязку или на снимки в рентгеновский кабинет. А ее отправь домой, пусть приходит завтра.

Щеголеева привезли через три часа. Его красное, отполированное лицо было на этот раз белым, как простыня, которой он был прикрыт.

– Почему он спит? – удивился я. – Ведь ему должны были делать операцию без наркоза.

– Ох, лучше не вспоминать, – ответила сестра. – Дали ему наркоз. Когда уже все приготовили к операции и сняли повязку с ноги, он вдруг говорит профессору: «Я без наркоза на операцию не согласен». В общем, боевой между ними получился разговор. Но товарищ майор профессора нашего перекричал, и вот сделали.

Когда Щеголеев очнулся, его начало тошнить, но он все же сказал:

– Терпеть не могу боли. Мне в гражданскую в колене кость сверлили, тоже после ранения, так я этого никогда не забуду. А главный хорош: его в кавалерию вполне можно ваять. Еле я его одолел. Артист.

После операции дела Щеголеева пошли лучше. Месяца через два, к тому времени, когда меня выписывали, он уже спускал ноги с кровати.

– Машка, – сказал Щеголеев, – сейчас Алеша пойдет на первую прогулку, а ты будешь его сопровождать. – Он хитро улыбнулся. – И знаете, куда вы пойдете? Вы пойдете в главный партизанский штаб – узнаете, как мои ребята.

Спорить со Щеголеевым было бесполезно, и мы с Машей, конечно, отправились в партизанский штаб. Там я узнал, что с отрядом Щеголеева совсем плохо. Их накрыли фашисты, и отряд ушел в болота. Посылали самолет, но никого не нашли.

Я вернулся и в мягких тонах рассказал все Щеголееву.

– Ты не темни, не темни! Говори прямо.

А когда я рассказал ему прямо, он сильно расстроился:

– Ах, какие славные, славные там ребята! Ведь им теперь из болота не выйти. Дураки, погибнут в болоте, засосет их. Умрут с голоду. Только я мог бы их разыскать и спасти. – Вдруг он изменился в лице. – Ну, да Машка… Еще Машка знает, где их найти. Она все знает.

Весь день он вставал и ложился. Десятки раз повторял одни и те же слова: «Машка знает. А там люди, славные люди…»

– Ты знаешь, там один мальчишка есть. Шестнадцать лет. Прирожденный математик. Настоящий Лобачевский. Однажды во время бомбежки высчитал скорость падения бомбы. А еще там есть агроном, тоже молодняк. Так он в лесу картошку сажал, особый сорт выращивает к мирному времени. В Белоруссии бульба – важнейшая культура. Слушай, – он схватил меня за руку, – слушай, Алешка, полетел бы ты к ним, а? Ведь пропадут. А? Ну, приедешь ты в новый полк – ни одного знакомого. А здесь тебя, как родного, примут, руки будут целовать. Ты сапер, ты им такую оборону устроишь. Ходы подземные.

– Ну что ты, Иван Сергеевич. Кто меня отпустит и как я их там найду? Ерунда!

– Да ты слушай, слушай! Вы там в один день оборудуете посадочную площадку и примете самолет с Большой земли. Я Машку отправлю с тобой. Она тебя отведет к партизанам. Я бы мог через штаб найти подходящего человека, но мне Машку жалко. А ты ее знаешь. Машку посылаю, понял? Слушай, Алешка, согласись, ведь какое славное, благородное дело сделаешь. Руки тебе будут целовать женщины.

– Ладно, – согласился я. – А без Машки нельзя? Ведь на парашюте прыгать надо.

– Нет, без Машки ты ничего не найдешь. Без Машки – это все равно, что акробатический номер под куполом цирка без тренировки.

На следующее утро я отправился в партизанский штаб.

– Ты наседай на них. Не уходи, пока не дадут согласия, – сказал Щеголеев.

Я пробыл в штабе весь день, но ничего не добился.

– Чиновники, – сказал Щеголеев. – Тыловые крысы. Отказать в таком деле!

– Они не отказали. Но им надо проверить меня, договориться с армейским отделом кадров, доложить начальству.

– На это уйдет две недели. А там люди погибают, – сказал он. – У меня от волнения ноги разболелись. – Он позвонил сестре. – Позовите главного врача.

– Вам плохо? – спросила сестра.

– Нет. Но мне нужен главный врач.

– В чем дело? – сухо спросил главный врач. – Что еще за паника?

– Да никакой паники, – сказал Щеголеев. – Помощь ваша нужна, товарищ генерал. – Щеголеев рассказал все. – Вас знают, вам это ничего не стоит. А Алешка кто? Жалкий саперный капитан. А тут нужно давить.

– Попробую, – сказал главный врач. – Попробую, но мне не особенно нравится вся эта история с девочкой. – Он посмотрел в лицо Щеголеева и увидал его глаза. Не знаю, что он там в них увидел, но только он тут же встал и ушел.

Главный врач принес хорошие новости. Мы должны были лететь не одни: с нами летело пятнадцать молодых ребят из десантных частей.

– Ну, теперь отлично, – сказал Щеголеев. – Теперь вы там наведете порядок. Десантники – отчаянные ребята.

Когда Щеголеев прощался с Машей, он плакал. Слезы стояли у него в глазах, и он совсем сник.

– Машка, ты там осторожнее. Алеша, следи за Машкой. Черт возьми, до чего я волнуюсь!

– А чего вы разволновались? – сказала Маша. – На себя не похожи. А помните, как я ходила в Домниковку, когда в ней немцы были? И ничего?

– Ничего, – сказал Щеголеев.

– А помните, я осталась в лесном лагере, и наскочили немцы. И я убежала. И ничего?

– Ничего. – Щеголеев смотрел ей в лицо с напряженным вниманием. – При первой возможности – сразу обратно. Слышишь, Машка? Это не детское дело – шататься по партизанским отрядам. Сразу обратно, тебе надо в школу.

– Я сразу. Вы не волнуйтесь.

Потом Щеголеев несколько раз поцеловал ее и сказал:

– Ну, дочка, иди.

Взрослому человеку трудно прыгать с парашютом, а тут девочка. Легонькая она, поэтому в ее парашюте сделали несколько дырок и привесили груз, чтобы не повисла в воздухе.