Владимир Васильев – Нить жизни (страница 4)

Неверию деда не было предела, как так случилось, что на дворе тысяча девятьсот девяносто пятый год. Ведь бой, в котором он участвовал, был совсем недавно, и сейчас ему двадцать шесть с хвостиком лет. Но когда я поднял и показал ему его руки, а затем вопреки воле докторов, приподнял его голову и показал ему его тело, я понял насколько крепкие были нервы у моего дедки, он не впал в истерику, а ведь у него отняли прожитую жизнь, а лишь немного передохнул, облизал губы и начал рассказ, который вернул часть прошлого моего дедки. Он так торопился, что не стал рассказывать о своей семье, детства, отрочества, юношества. Он начал с последнего боя, надеясь после рассказа о нем, вернуться в прошлое глубже.

* * *

Этот долгий выматывающий переход съедал все имеющиеся наши силы. Наша рота максимально облегченная от всего, что могло бы задержать наш переход, была освобождена. За кормой последней подводы не было ничего. Не было дополнительного фуража, не было кухни, не было ничего, что могло бы указывать на то, что это наш не последний переход.

Но, я-то это знаю, может, кто из более-менее опытных бойцов это понимал, но я-то знаю, ведь за моими плечами почти два с половиной месяца почти беспрерывных боев, начиная с границы. У нас нет ничего, кроме суточного сухпая, и двух бидонов воды на все случаи жизни, люди верят, что мы должны выстоять и к нам прибудет подкрепление и это будет наш последний рубеж обороны, а дальше будет наступление до ворот Берлина. Но что у нас есть, это два бидона воды для кожухов охлаждения имеющихся в нашем распоряжении трех «Максимов», лошадям не достанется ничего. Мне их жаль, но война все спишет, хотя лошадям от этого не легче. Мне тяжелее, а в тоже время и легче, я знаю приказ, и я должен вверенными мне силами, то есть недоукомлектованной, наспех собранной ротой, из отступающих, выходящих из окружения бойцов, задержать наступающие силы противника, какими бы они не были – на полусуток. Мои солдаты этого не знают. Не знают, что это будет их последний бой, не будет подкрепления, не будет огневого прикрытия, не будет ничего, кроме двух бидонов воды и имеющегося дополнительного неполного боекомплекта.

Идет 1941 год, середина сентября, на днях будет как год, как я отпраздновал свадьбу. Я пограничник, я не знаю, как мне удалось выбраться из окружения. Но сейчас я командир роты, недоукомлектованной, но все-таки роты. И моя задача опять держать границу, но не родины, а той линии, за которой сформируются, и развернутся те взводы, роты, батальоны и полки, которые не допустят, не должны допустить дальнейшее продвижение войск противника. Я не знаю, случится ли это, но в это верю, а то бы, зачем бы шел сейчас исполнять этот приказ, за которым уже приказа мне никто не сможет отдать, а если б и не верил, что из того, ведь я русский офицер и за мной Россия.

Но это так, мой душевный порыв и воинская дисциплина. И сейчас, и дальше приказы буду отдавать я. Я уже тогда, перед маршем, построил роту и выделил из ее состава тех, кто успел завоевать уважение среди воинского коллектива, и будет стрелять по тем, кто побежит, и будет последним, кто ляжет костьми, что бы удержать любой ценой указанную мной границу. Позже они, выполнив мой приказ, положив около десятка паникеров и выждав атаку, решили, что трусов больше не будет, аккуратно перетекли в занимаемую нами оборону.

В организации этой обороны, последнего нашего рубежа, я постоянно нарушал устав, закона для военных, приказал рыть траншеи, устав обязывал рыть окопы, но опыт прожитых боев подсказывал, что следует рыть траншеи. Боец в траншее хоть и более подвержен огневому поражению, но имеет большое по сравнению этим преимущество, имеет чувство локтя соседа, что тот в случае чего прикроет его. В окопе во время даже легкого артобстрела он чувствует себя одиноким, не сорваться, не побежать обратно, нужно огромное мужество, поэтому наверно тогда было много паникеров. Нарушил устав еще и тем, что поставил заслон из своих же солдат, которые должны были, обязаны расстреливать тех, кто покинет окопы и побежит обратно в тыл.

К рубежу мы успели только к сумеркам, не давая бойцам отдохнуть, мною был отдан приказ, рыть траншеи, блиндаж копать я не разрешил, на что старшина удивился, ведь в первую очередь, должны окопать командира. Не разочаровывая его, объяснил ему, что траншеи на данный момент более необходимы.

К пяти утра полномасштабные траншеи были готовы, замаскированы, бойцы спали и лишь клевали носом, но не спали наблюдатели. Обход позиций поручил я себе, что-то глодало меня, неизвестное чувство тоски ощущения последнего дня держало в напряжении. Я не мог, просто не имел права спать, но не мог же я сказать солдатам, что они уже не жильцы на этом свете, и приказ на отход они никогда не получат.

Зарю я встречал с огромным наслаждением, багряно заалел восток, первые лучики ухватились, зацепились за проплывающие облака и спешили, торопились вытянуть солнце за собой, но оно не торопилось, словно сочувствовало мне, моим солдатам и давало возможность еще немного ощутить прелесть жизни, оглянуться кругом, вдохнуть аромат поля…

Но рокот моторов немецких бронетранспортеров и танков вернул все на места, был враг и были мы…

Колонна, состоящая из легких танков, бронетранспортеров и пехоты поднимая клубы пыли, шла по дороге мимо, мотоциклисты нас прозевали.

– Пока повезло, – шепот старшины, меня рассмешил, можно было бы говорить и в голос, но чувство опасности поневоле принижало порог громкости общения между собой, – батальон солдат, рота легких танков, это можно пережить, у нас четыре ПТР, и батарея сорокапяток, но через одну атаку, у них будет пехоты минимум по пять на каждого из нас.

За три неполных часа мы трижды выдержали атаку превосходящих сил противника. От роты осталось немногим меньше взвода солдат, почти все из оставшихся в живых были ранены, так или иначе. Но и фрицы потеряли больше полноценной роты солдат, горело пять танкеток и три бронемашины. Но у нас не осталось ни одной пушки, из четырех ПТР, в рабочем состоянии осталось одно.

Погибших мы уложили рядом, между нами, чтоб их каски тускнели рядом с нашими и их винтовки хотя и без боеприпасов, но все же грозно смотрели в сторону врага, что бы противник не думал, что нас так мало осталось.

Четвертая атака была самой страшной, немцы почти ворвались в наши окопы, и только чудо помогло нам отбросить их обратно.

Простите, я не изменник Родины, но приказ мною был не выполнен. Но не из-за моей трусости. Кто знал, что тот нечаянный фугасный снаряд, который упал по неизвестным законам физики на мою оборону, разнесет оставшиеся семь бойцов в куски вместе с политруком, который их собрал около себя с целью довести мой приказ: ни шагу назад. Что ж, приказ они выполнили, никто из них не сделал ни шагу назад. Задержать фрицев на положенные приказом полусутки мне не удалось, только на полдня.

Я не в счет, что может отделение, не может один воин, даже если он и офицер. В полдень, может и раньше я буду держать оборону за всю роту.

Ведь каким-то чудом я оказался жив.

Из произведенной мною ревизии имеющего вооружения и боеприпасов, обнадеживающего было мало, пулеметы были в непригодном состоянии. Рокот танкеток и строчки очередей пулеметов и автоматов подсказали мне, что поиски боекомплекта подошли к концу. Придется обойтись тем, что есть: два десятка патронов к мосинке, одна граната Ф-1 и два заряда к ПТР не могли спасти ситуации. Но, я советский офицер и приказа к отступлению не получал. Я одел почти новую гимнастерку, которая валялась под разбитой подводой, знаки различия меня уже не волновали, не перед кем, главное она была достаточно чистой, чтобы принять в ней свой последний бой, с меня гимнастерку сорвало близким разрывом снаряда после второй атаки фрицев. Жаль, конечно, ведь на миру и смерть красна, ведь есть надежда, что кто-то уцелеет и расскажет правду о тебе, как ты погибал за родину. А тут получается безвестная рота.

Рокот танкеток неумолимо приближался, крупнокалиберные пули, рассерженно гудя, неустанно искали мое пока живое тело, пролетали надо мной, то и дело смачно втыкаясь в тела моих убитых солдат и они словно живые вздрагивали. Их сестрицы поменьше, с воем и визгом плясали свой смертельный хоровод вокруг меня, норовя обогнать, обскакать подружек постарше. Но целоваться с ними не входило в мои планы. У меня еще было целых два бронебойных патрона для ПТР, при хорошем раскладе это две остановленные танкетки. Но я хочу хотя бы одну, а в придачу к ней, пару, тройку солдат и желательно еще офицера.

Со второго патрона я все же поджег ту самую нахальную танкетку, которая с самого начала боя попортила мне столько нервов, и стоила гибели почти двум десяткам моих бойцов, почти прямо перед окопом в пяти метрах. Перед этим я выцелил унтерофицера, последней гранатой подорвал двоих зазевавшихся гансов. А потом для меня наступила ночь.

И вот каким-то чудом я здесь, – горячий шепоток знакомого мне дедки и в то же время незнакомого человека со своей неизвестной жизнью участился, – со мной может всякое случиться, но видно души моих солдат не хотят пропадать без вести. Безвестная рота просит тебя найти ее и пока безымянных бойцов, восстановить имена и вернуть их родине. Запомни, это было под Вязьмой. И я командир этой роты, капитан Вяземский Константин Иванович. Ты думаешь, может, что это каламбур? Но не ищи этого, я действительно капитан Вяземский Константин Иванович, 1915 года рождения, имею три курса филологического факультета, педагогического института города Ленинграда и командир той роты, которая собиралась из отступающих, но не сдавшихся солдат, прошу восстановить их имена. Я верю, что списки моей роты хранятся где-то в архивах Красной Армии, ведь они бились, а не пропадали без вести. А теперь иди, я устал.