Владимир Васильев – Нить жизни (страница 5)

Заключительные слова привели меня в возбуждение, и я обратился к лечащему врачу. На что он ответил, что он не психолог, но это вероятно воспоминания из прошлого, которые были похоронены под толщей того сознания, которое под определенной социальной или психологической нагрузкой «спряталось» и сейчас под воздействием очередного шока «вырвались» наружу. Скорее всего, по мере выздоровления они уйдут обратно в подкорку, и он будет опять привычным вам дедом.

Обрадованный случившимся, я сообщил домой, что дед пришел в себя. Такой скорости передвижения от моей бабушки я не ожидал, не прошло и получаса, как она уже сидела рядом со мной. Но дед уже опять забылся на некоторое время.

Очнулся уже мой дедка. Я рад, что он прежний, но теперь мне придется искать прошлое капитана Вяземского Константина Ивановича, восстанавливать имена солдат, и вернуть их память родным, которые до сих ищут их и уж наверное оплакивают.

Почему он до сих пор числил себя старшиной пехоты, знать пока не могу, может, когда он надел ту гимнастерку, то в ней и находился военный билет того погибшего старшины, чью фамилию я с гордостью ношу, старшины той, пока безвестной роты…

Бабке говорить или не говорить, пока не знаю. Ведь могут найтись и его родные и возможно внуки, такие же внуки, как и я. Но подвиг капитана Вяземского и его роты они должны знать и помнить.

(события данного рассказа основываются как

на реальных фактах, так и вымышленных).

Прощание Славянки.

1891 год, год рождения винтовки Мосина – бессменной участницы всех военных конфликтов с 1891 г., где участвовала имперская Россия и принявший ее по наследству Советский Союз. Боевая масса 4.16 килограмма, общая длина со штыком 1659 мм., без штыка 1227 мм., прицельная дальность 2000 метров, эффективная дальность боя по одиночным целям до 400 метров, по групповым целям залповым огнем до 800 метров. Емкость магазина 4+1, боевая скорострельность 10 выстрелов в минуту. Начальная скорость пули 870 метров в секунду. Имеется одна очень неприятная особенность: рана от штыкового удара практически не заживает. Вот ее-то и держал в руках рядовой Худолий Павел. В подсумках находилось боепитание к мосинке, так в народе простецки назвали это славное оружие, в количестве пятнадцати патронов, больше в одни руки не давали, был огромный дефицит в боеприпасах. Длинными пальцами более привыкшими к трубе, Павел держал тряпочку и протирал очки. Вокруг копошились бойцы взвода, к когорте которых и принадлежал Павел.

– Эй, трубадур, оставь винтовку, брось натирать очки и копай окоп, – раздался сердитый окрик, автором которого являлся сержант Остапчук.

– А как же караул? – осмелился спросить Павел.

– Я присмотрю, винтовку передай Конопатченку, следующий он в карауле, – Остапчук оглядел горизонт, сплюнул на землю, сморщился как будто съел зеленую сливу и ушел на левый фланг – "нервировать". Это славное слово ввел в обиход взвода рядовой Славкин, которого прозвали Слоником за непомерно большой нос. Откуда и как оно легло в оборот взвода, не знал никто, но Слоник упорно приписывал сие себе.

Павел торопливо надел очки и принялся копать окоп, но на потном носу они плохо держались и норовили сорваться и разбиться о каменистую землю. Это грозило Павлу большими проблемами, линзы очков были настроены на минус 3 диоптрия и их потеря существенно, если не сказать проще, напрочь лишала его использовать стрелковое оружие по назначению, а именно поражать мишень в виде живой силы противника. Торопливо стуча саперной лопаткой по каменистому грунту, Павел думал о том, насколько отличалась та романтизированная война которая ему представлялась, когда он настойчиво в числе многих других осаждал военкомат, от той которая сурово приняла его в свои объятия. Пальцы саднили от мозолей, плечи сминались от переносимых грузов, интеллигентное лицо раздражало сержанта, товарищей практически не было, большинство взвода были солдатами призванными из рабочих окраин Москвы, точнее из Орехово-Зуевского района Московской области, поэтому классические музыкальные произведения, воспринимались ими как набор звуков, что опять-таки не поднимало уважения их. Только командир взвода лейтенант Звягин немного разбирался в музыке и приказал сержанту не особо нагружать Павла грубой работой, но это принесло лишь обратный эффект, так как лейтенант не пояснил, что все таки является таковой и Павел кроме "ограждения" получил лишь обратный мощный отрицательный посыл от бойцов взвода. Идти к Звягину с жалобой, что его приказ не выполняется, Павел не желал, это противоречило его моральным устоям. Он упрямо долбил грунт и с тоской думал, когда же закончится эта рутина и начнется бой, которого он ждал с нетерпением, ради чего он рвался на фронт. А кругом кипела работа, бойцы перешучиваясь уверенно вгрызались в грунт, помогая друг другу, а Павлу никто не собирался оказать какую-либо помощь, только сержант ярился на него, почему так долго он ковыряется. Лишь когда линия окопов была практически завершена и только угол в котором застрял Худолий был не готов, по приказу старшины двое особо спорых бойцов с обоих сторон ввинтились в грунт и наконец оборонительное сооружение было готово по всем правилам. Опять Худолий оказался осыпан остротами, центром которых оказалась его фамилия. Павел угрюмо выковыривал отверстие для боезапаса и думал о том, что вполне мог бы оказаться в набираемой фронтовой выездной концертной группе, куда его приглашали, но он упорно стремился в войска, где он мог быть полезен с винтовкой, чем выдувать на трубе рулады. Наконец, когда его мечта сбылась, он начал ощущать себя не в своей среде. Труба, с которой он старался не расставаться, находилась у командира взвода на хранении, лишь по ночам, когда его никто не видел, Павел по стволу винтовки пробегал пальцами, стараясь мысленно проиграть то или иное произведение.

Особенно часто он вспоминал последнее исполненное им произведение "Прощание славянки" в кругу друзей и домашних перед уходом на призывной пункт. Мама старательно накрывала стол, подносила чай, выносила печенье, гости натужно старались показать, что ничего страшного не случилось, пили водку, дамы пригубляли вино. Сестренка Настя, угловатый подросток с только намечающимися формами пила компот и не отрываясь смотрела на брата. Павел смущался от неотрывного взгляда, залихватски опрокидывал подаваемые стопки и не пьянел, старательно пытался поддержать разговор, но он не клеился, не было того удалого, разгульного веселья, когда до войны провожали в армию новобранцев. Наконец, Валя подруга с детства и музыкальному училищу попросила сыграть на трубе произведение Николая Агапкина "Прощание славянки". Павел старательно вытер губы, вынул инструмент из футляра и прищурившись, аккуратно вывел первые ноты, наконец хмель ударил в голову, наступила легкая эйфория и мелодия вступила в свои права, сам по себе прекратился разговор и гости замерли в молчании.

Около МИИТ провожали его только мама, сестренка Настя и Валя. Не было высокопарных слов, ненужной суеты, молчание заменяло ненужные слова, а вокруг шумели, гомонили провожающие, кто-то плакал, кто-то громко горланил разудалые песни, где-то на углу возникла ненужная в этот торжественный момент прощания драка… Народ провожал в армию своих родных, близких, друзей.

Наконец, громкий командный голос разделил мир призывников на прошлое и военное, разрывались объятия, возникали первые неловкие ломаные шеренги новобранцев и женский плач затопил пустые аудитории института. Павел торопливо обнял мать, прижался щекой в сестренке и неловко поцеловал Валю, хотел в губы, а попал в нос и поспешил в строящиеся ряды, прижимая к себе узелок с продуктами и футляр с трубой.

"Когда же это все закончится". Ни Худолий, ни сержант Остапчук и никто другой из взвода, кроме командира взвода, не знал что, их только что отрытые окопы являлись одной из черточек, из пунктира многих подобных окопов, и были передней линией обороны. За ними вгрызались в землю другие части двадцать четвертой армии, так же зло ругались сержанты и старшины, командовали командиры взводов. Зарывались в землю расчеты минометов, обозначались реперы. В общем огромная военная машина готовилась к обороне, самой крохотной шестеренкой которой являлся рядовой Худолий.

– Рядовой Худолий, назначаетесь в караул, – сержант Остапчук въедливо осмотрел Павла, – оправьтесь, черт возьми. Военная форма на Худолие сидела мешковато, хотя Павел старался изо всех сил выглядеть не хуже других.

Павел поправил винтовку и постарался ответить по военному четко: "Есть", но вновь получилось немного виновато.

Наступило затишье, сержант строго назначал в караулы, выдавал наряды, отчитывал за плохо начищенные пуговицы и бляхи, особо зверствовал при осмотре оружия, словом занимал солдат чем мог, чтобы те не заскучали от безделья. Однажды немецкая разведка выкрала караульного из соседнего взвода. Командира взвода, старшину и разводящего разжаловали в рядовые. Сержант Остапчук совсем озверел, в любое время ночи самолично проверял караулы, провинившихся заставлял убирать отхожие места и ровнять полы окопов до идеальной плоскости. Впрочем, солдаты и сами понимали, в случае их пленения, родные не могли получить пособия. А еще хуже, могло статься таким образом, что они могли попасть в списки родственников врага народа, а это сулило им куда худшими последствиями.