Владимир Васильев – Нить жизни (страница 6)
Для Павла случившееся сыграло то ли на руку, то ли нет, в общем сержант Остапчук не доверяя караульным способностям Худолия, ставил его в караулы только в вечернее время. Так что Павел имел возможность ночью высыпаться, что опять вылилось в острую солдатскую неприязнь. Теперь с Павлом никто не разговаривал. Чувство острого одиночества давило и разъедало его самолюбие, но ничего сделать было нельзя. Только чудом дошедшие два письма от матери, сестренки и Вали скрашивали серое бытие. В ответных письмах он не жаловался на сложившееся положение, а мечтал что, когда закончится война он будет поступать в консерваторию, хотя глядя на свои пальцы, в ссадинах и мозолях начинал сомневаться в написанном. Интересовался, как дела там у них в тылу, что делают одноклассники, друзья, беспокоился за здоровье мамы, Насте советовал следить за мамой, что бы та не простудилась и не заболела, здоровье ее сильно пошатнулось после похоронки на отца. Вале признавался в любви, извинялся за то, что этого не сделал вовремя и мечтал о совместной счастливой жизни после окончания войны.
Второго октября 1941 года, в 6.30 4-я полевая армия вермахта начала свое наступление. После сильной артподготовки немцы начали наступать на ряде участков 24-й армии. На роту, в составе которой находился Павел пошли танки и пехота. Оглохшие от канонады, упавшие на дно окопов бойцы, растерянно крутили головами, пилотки набившиеся землей щедро ссыпали ее за шиворот, неслись над окопами крики и стоны раненых и умиравших ополченцев, аккуратные окопы перемешало. Только неестественно бодрые крики Остапчука, прорываясь сквозь пелену заложенных ушей, заставляли выживших воспринимать окружающий мир, таким каким он был. От гари судорожно заходились в кашле люди, впервые почуявших, как пахнет война, терли кулаками засыпанные землей глаза. Остапчук пинками и зуботычинами отрезвлял бойцов и они, приходя в себя, заглядывали за бруствер окопов и холодели от вида идущих в наступление немецких порядков.
Ощутимый тычок привел в себя Худолия, подрагивающими пальцами он стал ощупывать себя, страшась найти на своем теле раны от артогня, но слава богу, он не был ранен. Немного успокоившись, стал протирать очки, одев их понял, что выбыл из числа активных штыков, линзы роговых очков потрескались и мир превратился калейдоскоп. Услышал команду приготовиться к бою, пошарил в выемке и достал единственное оружие, которое доверил ему старшина – зажигательную бутылку и прислонился к стенке окопа. Ругающиеся и плюющиеся ополченцы стали готовиться к бою, которого так ожидали, но он пришел так внезапно и так неожиданно. Весь взвод располагал всего десятью винтовками, по тридцать патронов на двоих, гранат было так мало, что сержант распределил их по своему усмотрению, наиболее на его взгляд боеспособным.
Командир взвода прокричал команду: Взво-о-д, приготовиться к бою! Прицел на триста. Целиться в живот. Огонь по команде! Пехоту от танков отсекать, танки жечь зажигательными бутылками в корму.
Заклацали затворы винтовок, загоняя патроны в казенник, перещелкивались прицелы на триста метров – сужая мир до одиночных фигурок бегущих к ним, ясное дело не подарки раздавать. Танки шли среди пехоты, покачивая короткими стволами. Изредка останавливались и хлестко окутывались дымом, посылая снаряд по только им видимым целям. То тут, то там через секунду вспухал разрыв, калеча и убивая ополченцев. Пули различных калибров свистели, гудели и вздымая фонтанчики земли, зарывались в землю. Глядя на сплошной лес фонтанчиков хотелось присесть на корточки и больше не смотреть на этот смертельный танец. Зачастую он сопровождался чьим-то вскриком и кто-то падал, схватываясь за голову. Но ополченцы смотрели на колышутся цепи и боялись пропустить приказ на открытие огня.
Павел стоял и сквозь брызги лучей солнца, рассылавшихся в глазах, пытался хоть что-то разглядеть творящееся впереди. Пробегавший мимо Остапчук, обратил внимание ослепленного Павла, сердито толкнул кулаком его в бок и прокричал: Помогай собирать раненных в землянку. Павел зачем-то сунул зажигательную бутылку обратно в выемку окопа и побежал исполнять приказ сержанта. Столкнулся со Слоником, который тащил раненого бойца за плечи и стал помогать ему, ухватив за волочащиеся ноги ополченца-фрезеровщика, разбитного весельчака, знавшего великое множество анекдотов и присказок. Теперь тот тяжело втягивал сквозь разбитую вдребезги лицевую часть воздух и пытался что-то сказать, но доносилось лишь мучительное мычание. Занося его в землянку, споткнулся обо что-то и чуть не упал на раненного. Возвращаясь назад увидел что на входе у двери, на земляном полу, лежала его труба. Осторожно присел, поднял увязку и развернул ее, родная была лишь немного помята, и появились на ней свежие царапины. Четыре клавиши мягко ответили на легшие на пальцы, немного размяв губы Павел притронулся ими к трубе. И она тотчас ответила ему серебристым звуком, испугавшись, Худолий судорожно стал заворачивать ее в увязку. Створ землянки закрыла чья-то тень, Павел поднял глаза и испуганно вытянулся, узнав силуэт командира взвода, тот задумчиво смотрел на него.
– Ты что-нибудь видишь? – вопрос явно было непраздным.
– Практически ничего, товарищ командир, – ответил Павел.
– Не забыл как играть?
– Никак нет.
– Что умеешь?
– Классику – многое.
– Народные можешь?
– К месту ли?
– Прощание славянки – Агапкина?
– Могу.
– Не хочу о плохом, но видимо придется туго, совсем туго. Поэтому приказываю, "Прощание Славянки" начать исполнять сразу после первой команды "огонь".
– Есть, – радостно-смущенно ответил Павел и теперь на полном основании смело взял трубу в руки.
Напряженно вытянулась в струнку спина лейтенанта Звягина: Взв-о-о-д, огонь!
И залп изо всех имеющихся винтовок дробно разнесся на передовой, серебряные звуки трубы взлетели к небу, бессмертные ноты "Прощания славянки" властно перекрыли грохот боя. некоторые бойцы удивленно оглядывались на Павла, перезаряжая винтовки и вновь ждали приказа на открытие огня.
Вновь напряглась спина Звягина, и вновь прозвучал приказ: Огонь!
Снова грохнул рассыпчатый залп, дрогнула наступающая цепь, но упорно двигалась вперед.
– Огонь! – прозвучала команда и вздрогнули в руках бойцов винтовки, посылая рой пуль по наступающим цепям. Страх пеленавший по рукам и ногам ополченцев, ослабил свои путы и под звуки "Прощания славянки" спал, растворившись в горячке боя. Гремел бой, трещали выстрелы, цепи фашистов набегали на окопы и редели под упрямую мелодию трубы. Падали убитые, перехватывали освободившиеся оружие у убитых безоружные напарники, вновь обретя хозяина винтовки отдачей в плечо требовали новый патрон.
– Парень, ты извини уж нас, не по злобе мы, по незнанию, играй, под музыку и помирать легче, – хрипел, потерявший голос командир отделения Головных, – не от большого ума, конечно мы. Но, ты играй, играй давай. Для нас, это лучше, чем ты с винтовкой. Жаль будет если помрешь, учиться тебе дальше надо было.
Отпустила музыканта горькая обида, жившая в нем давно, злобной гадюкой разъедавшей сердце и душу. Глушил в себе непрошеный кашель Павел, поднимавшийся в нем от пороховой гари, близких взрывов, вновь и вновь заполнял легкие горклым воздухом и гнал, и гнал его по плавным изгибам трубы, заставляя ее звучать.
И передний край стоял, пока звучало "Прощание славянки".
– Они там с ума посходили что ли, развлекаются, вместо того что бы стрелять, – возмущался капитан роты второй линии обороны.
Но, звучала музыка и передний край держался. Теперь затаив дыхание, рота второй линии обороны мучительно желала, чтобы не потухла, не угасла эфемерная в этом аду вечная мелодия.
– Пауль, зачем ты застрелил трубача? – поинтересовался рядовой Фридрих, – на мой взгляд он неплохо играл.
– Музыку в плен взять нельзя, Фридрих, но… он хорошо умирал, этот русский солдат.
Вы отходите, мы прикроем…
Вы отходите, мы прикроем,
пять человек и два БК.
И сигареты перед боем,
еще короткое «пока»…
(Лариса Давыдова,
член правления Союза писателей Республики Бурятия,
член правления Союза писателей России)
Я когда сплю, то иногда просыпаюсь от «Вы отходите, мы прикроем!»
Это мне снится часто, давно или недавно – я не помню. Существует разведка, производящаяся на разные расстояния, если упрощенно то, для решения задач роты, батальона на глубину театра предстоящих задач, имеется полковая, там дальше, и так далее…
Все сведения, сводятся в итоге в штаб. Что они планируют, считают, это мне неизвестно. Нам лишь доложить то, что увидел, фантазировать нельзя. А то там погибнут такие же ребята как я, войсковая разведка… У штабистов свои горизонты: от количества огневых точек рассчитывают одно, от плотности траншей – другое, от расстояния траншей друг от друга – свое, многое другое от поданных нами сведений, количества противника и так далее – их много показателей. Я не штабист, увидел – доложил…
В тот разведрейд было все штатно. Нас пять человек и положенные два БК (для несведущих это боекомплект) плюсом одно покрывало теплорассеивающее. И это сразу навело на нас свои страхи: пойдем туда, туда, где их плотные порядки… А с одеялом пойдет последний, чтобы вернуться и доложить добытые сведения…