Владимир Васильев – Нить жизни (страница 3)
Пока хозяин служил в армии, учился в Иркутске, женился и переехал в Баяндай, домик старел, морщился трещинками и трещинами, решением правления было решение его снести.
Жизнь человека очень похожа на жизнь домика, как жизнь домика похожа на жизнь человека.
Приезжать к отцу случалось редко, служба, быт не отпускали далеко от дома. Однажды отъежая от дома в Баяндае, в котором он жил у сестры, мама уже умерла, я смотрел в зеркало заднего вида и видел, как отец долго смотрел на нас, уезжавших от него домой детей, хотя какие мы дети – мы уже женаты и нас ждала еще семья и работа. Я не раз приезжал с сестрой к нему в деревню, но никогда он смотрел вслед так долго. Обычно он провожал нас до ворот и, махнув рукой нам вслед, возвращался домой.
Я смотрел в зеркало заднего вида и видел, как отец долго смотрел вслед нам, я чувствовал, что пошел домой лишь, когда перестал нас видеть, но я то все еще видел его, одиноко стоявшего на дороге деда, моего отца, это для моих детей он дед. Я чувствовал вдруг что случись, вместе с ним уйдет его эпоха, о которой я знаю преступно мало, историю страны учил в школе, но о прожитой жизни отца знаю мало и это меня повергает в отчаяние.
Безвестная рота.
Посвящается воинам – кто не жалел живота своего…
Пишу со слов моего деда, мне так проще, от его имени. Хотя немного предыстории. И простите, если предыстория будет ненамного более длинной чем, сама история про моего героического, безо всякого подвоха дедку.
Дедка мой был изрядный выпивоха, но не запивался, хозяйство имел и от работы не бежал. Жинка, то есть моя бабка, была крупной, могутной женщиной. Дедке будучи выпивши, не раз приходилось «летать» по дому, если она была не в настроении, хотя со слов моей матушки он в свое время был неслабый боец, и несмотря на свою щуплость, более здоровые дядьки его побаивались. Злило ее то, что если он кого в гости приводил, и в голодное послевоенное время и по сю пору, на стол выкладывал все, что имелось в доме. Я его очень любил, хотя в свою очередь он больше любил моего двоюродного брата, его внука. Лешка был тем, кому он прощал все, но это ко мне не относилось, я пахал как все, если не больше. Я сначала обижался, потом привык, затем простил ему все мои детские обиды. Была у него одна чудинка, помнил войну не сначала, да и что было до – не помнил. Помнил, как выходил из окружения, как партизанил, как слыл мастером глубоких диверсионных рейдов. О себе знал лишь все то, что значилось в военном билете, а про себя не помнил, где родился, где крестился, где его родина и его родители. За что и отсидел десять лет после окончания войны. Война для него закончилась на подступах к Харбину, японский снайпер-смертник проломил своей пулей ключицу и вырвал клок лопатки с мясом. В госпитале имел неосторожность проговориться, что начала войны не помнит. Расслабился, ведь война-то закончилась. Было короткое следствие, суд и срок. Повезло, дали только десять лет лишения, без права переписки и с поражением в правах на пять лет после освобождения. На то, что без права переписки не обиделся, писать было некому, не помнил, и на поражения в правах было плевать, а за срок обиделся. Обиделся серьезно, замкнулся, ведь воевал, как помнится не хуже других, смерти не то, что боялся, опасался, но в атаку ходил исправно, за спины не прятался. Там в колонии под конец срока и нашел свою суженую, она была красива и слыла крутой, ничего не боящейся конвойной.
Мужа-сибиряка у нее убило под Москвой, когда он шел в свою первую и последнюю атаку на этой войне, а в тридцать девятом году, под командованием командарма Жукова, он был одним из первых солдат, которые были награждены орденом Красной Звезды, во встречном бою со связкой гранат упал под танк и подорвал его.
Храня верность ему, она ни шаг не подпускала к себе никого, и презрительное отношение к сидельцам не скрывала. Все они были для нее врагами родины, ведь в том числе и за них положил свою жизнь на алтарь победы ее единственный. Что подвигло ее обратить на моего будущего дедку внимание, мне неизвестно, хотя поговаривали, что он был очень похож на ее бывшего мужа, а может и то, что он действительно слыл крутым характером, и прошлого своего не стыдился. А лишь ругался, что всякие тыловики не нюхавшие пороха и ни разу не ходившие в атаку судили его – боевого старшину пехоты.
Но речь в принципе не об этом.
Однажды он приехал ко мне в гости в город, это было не раз, и я как должное принял деревенские подарки: мясо, сметанку, молоко и прочие крестьянские вкусности. Мы с ним приговорили поллитровочку и от следующего предложения я отказался, на что дедка обиделся, сам пошел и взял еще одну. Поскольку компании не было, он во дворе и предложил нашему соседу, прогуливавшемуся во дворе, смочить горло, сосед выпить был тоже не дурак, так они вдвоем под банку огурцов, дымок сигарет и оприходовали ее – родимую. За разговором они решили прогуляться по улице, вспомнить былое. Было достаточно темно, но беседой они ушагали далековато, по дороге дед поинтересовался, почему не горит вечный огонь перед памятником воину, бронзовая звезда одиноко тускнела перед ним. Сосед усмехнулся с горчинкой, газ-то ноне стал чей-то, вот он и не хочет жечь его впустую. У деда случилась вспышка гнева, негромко говорить и шепотом кричать он научился в лагере, и он по привычке сжег его внутри. Возвращаясь назад он заметил, что около той же злополучной звезды, отвергнутой равнодушием администрации города и теми, кто забыл, что когда-то силами народа, в том числе отцов их и дедов, получилась грандиозная победа, крутились несколько мужиков с инструментами. Дед, проходя мимо, обратил внимание на то, что они активно ее передвигают в автомашине стоявшей рядом. На вопрос дедки, что они делают, один из них посоветовал, не соваться и двигаться тем же маршрутом, что и шел. Дед, может быть так бы и сделал, все-таки был законопослушным гражданином, в его время приходилось работать и по ночам. Но короткая реплика одного из них, через шустрого, почти мельтешащего мужичка: «Чего дед встал, как истукан?» – и он кивнул на статую воина с перевязанной головой, который, почти роняя из левой руки винтовку, другой в последнем усилии метал, очевидно, последнюю гранату, надпись ниже гласила «Защитнику Бреста», – «Может, поможешь загрузить, вишь сколько цветмета пропадает. А мы тебе сто грамм нальем», – и коротко хохотнул. Дед кинулся на них, стремясь отогнать их от звезды, но не рассчитал свои скромные силы, да еще и выпитое спиртное подвело. Один из них ленивым замахом свободной руки опрокинул деда на землю, простите, ошибся, на бетонный постамент памятника. Дед дернулся разок и затих. Сосед, струхнув, подался назад и когда удалился на приличное расстояние побежал ко мне. От волнения я не долго мог попасть рукой в рукав куртки, так и выскочил вслед за соседом. Дед лежал без движения рядом с брошенной впопыхах бронзовой звездой. Я проклял себя, почему не согласился выпить с ним ту вторую поллитровочку, и не было бы ничего, посапывал бы он на диванчике в зале.
Я вызвал скорую, милицию, подложил ему под голову свернутую в рулон куртку и в отчаянии метался около деда, в ожидании чуда от медиков, и восторжествования правосудия от милиции. Скорая на удивление приехала быстро, успокоила меня, что он жив, но положение серьезное. Я попросился с ними. В больнице его увезли на каталке в операционную. От отчаяния я сдурил и позвонил бабке, та кинулась в рев, я прокляв себя за дурацкий поступок, попытался успокоить ее, что все будет хорошо, но впервые услышал от нее такое трехэтажное отступление от общепринятой лексики, что поперхнулся и замолк. Далее рассказывать нет смысла, поэтому я опущу все, что связано с медицинскими хлопотами.
Однажды ухаживая за дедкой, я оказался рядом с ним в тот момент, когда он пришел в себя увидел меня, он долго смотрел на меня, потом бессильно поманил меня рукой и попросил наклониться к себе. Сначала я подумал, что это бред, но ясный, четкий шепоток, и некоторые обороты не совпадали с речью моего дедки, но выслушал это до конца. И привожу почти дословно.
– Молодой человек, почему вы не в форме? Которое сегодня число, бог с ним числом. Месяц какой? Сентябрь или начало октября? В каком нахожусь санбате? Вы врач? Так лечите меня, чтоб я был достаточно здоров, чтобы держать винтовку, автомат, пулемет.
Я растерянно смотрел на дедку и не узнавал его, его когда-то добрые любящие нас глаза, сейчас смотрели на меня молодо, льдисто и чувствовалась в них та командирская воля, которая способна отправить на выполнение приказа любого, а ослушавшегося расстрелять собственноручно.
– Дедка, ты что? Сейчас же на дворе 1995 год, война давно закончилась, фашистов вы разбили, победа состоялась девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года.