Владимир Василенко – Поэзия (страница 3)
всю муку невостребованной жертвы…
Проснешься – пот. Порежешь палец – кровь.
Идут дожди над Гефсиманским садом.
Я очарован странною игрой,
когда бессмертие – все время рядом.
Не откровений лишены
и эти дни и эти стены,
но деревенской тишины
невозмутимой перемены:
далекий звук прошел, исчез.
На целую округу двое
в невидимый вступают лес,
как в озеро с листвой и хвоей.
Все заново, когда, прозрев
в деревьях первых, сердце склонно
и утонуть в чаду дерев
и выйти на равнины лоно –
в зеленых идолах земли,
в уступах их по краю поля
что узнаёт оно вдали,
что слышит, тишину мозоля:
немеет, хвоей и листвой –
их неподвижностью – томимо
или с равниною пустой
неслышно протекает мимо.
***
Первая ночь лета всегда права.
Захлебываясь, листва глотает слова,
в выгиб ствола вкладывая: это
первая, самая первая ночь лета.
В залпах дождя, налетающего на
листья, можно услышать, как жизнь длинна
теми длиннотами, что должны были
просто усвоить звук дождевой пыли.
За монологом, идущим на слом,
всем своим холодом, всем бесцельным теплом
встала над ухом – не жди ответа –
двух слов не свяжущая ночь лета.
***
В американской провинции,
в европейской столице и
в облаках – те же
замкнутость и безмятежность,
разлитые над суетой сует
(на всех языках слово «да», слово «нет» –
только подобия какого-
то то ли движения губ, то ли слова).
Пока эта вторая среда
молчит, пока все идет туда,
куда доныне путь и купцу, и герою,
первая делается второю.
Улицы, что от века пусты,
кроны за кровлями, за дворцами мосты
с темными из-под них Атлантидами площадей
начинают видеть людей –
бородачом, что все еще в поле зренья маячит
женщины, чье лицо может быть названо, а не имя
на языке более глаз, нежели света, – такими,
каким видели Леонардо Мария и рыжий мальчик.
***
От сытого места – к голодному,
от теплого моря – к холодному.
Эхо суомских, скрипели
чайки у Сан-Микеле.