Владимир Валуцкий – Две маленькие повести про кино и другая проза (страница 7)
В уютной выгородке для чаепитий, за стеллажами с книгами и видеокассетами я буду пить раскалённый чай, курить (больше на Канале нет для этого разрешённого места – начальство некурящее) и попеременно вести светские беседы с кем-то из молодых людей или девушек, населяющих комнату: так меня будут развлекать, а говоря точнее – отвлекать от мысли, что я попусту теряю час.
Потом, наконец, меня пригласят к Леониду Мартыновичу, и он выскажет мне свои замечания и поправки по пятому варианту последней серии, которые, при всех хвалебных словах, сведутся, в итоге, к необходимости писать шестой вариант («на этот раз, честное слово, окончательный!»)
Но в тот день, с которого я начинаю свой рассказ, мне всё же пришлось удивиться. И не раз.
Ибо не прошло и получаса ожидания, как дверь в комнату шумно распахнулась – и сам Леонид Мартынович лично явился ко мне из своего кабинета. В свежайшей, как всегда, рубашке, распахнутой на груди, со стриженной налысо головой и пышными светлыми усами, с гарнитурой от мобильника на ухе, источающий энергию и доброжелательность, улыбающийся приветливо и одновременно чуть виновато.
Он приложил руку к сердцу в знак извинения, а затем протянул её мне для рукопожатия.
– Виноват. Тяну, как знаете, четырнадцать проектов одновременно… Вас чаем уже поили? Как себя чувствуете? Боли в подреберье, а?..
У Леонида Мартыновича феноменальная память: мало того, что он держит в голове с точностью до запятой все четырнадцать проектов, которые продюсирует, – он помнит и про мои боли в подреберье. Которые, правда, были и прошли год назад, когда мы начинали наш очередной сериал.
– Боль, Леонид Мартынович, у меня сейчас одна…
– Сейчас пройдёт. – Ещё Леонид Мартынович всё понимает с полуслова. – Сегодня ночью перечитал вашу последнюю серию – драйв пошёл, структура сложилась почти оптимально. Несколько штрихов в диалогах… для руки, можно сказать, классика – пара взмахов пера. К среде, а?.. Но я не с этим понёсся, как сумасшедший, к вам навстречу!
Он уставил на меня полный таинственности взгляд, и тут я заметил, что в руке Леонид Мартынович держит что-то похожее на рукопись, свёрнутое в трубочку.
– Невероятная цепь счастливых случайностей. Хотите сюрприз? Никогда не догадаетесь! Ну – сюрприз, а? – взгляд его и улыбка, обнажающая белоснежные зубы, загадочно сияли. – Только не падайте, на всякий случай сядьте на стул. Вам знакомо это произведение? А? Хотя бы – название?..
Леонид Мартынович протянул мне рукопись, она, как у фокусника, развернулась в его руке. И на открывшейся мне титульной страничке я прочитал жирно отпечатанное на принтере название:
«The Twelth Minutes after Ten».
– Я не очень… английский…
– Но это же школьный минимум! – вскричал Леонид Мартынович. – А нюх, чутьё, память?..
Я снова взглянул на страницу, и не школьный минимум, а именно чутьё и память мгновенно высветили мне перевод названия. Такого знакомого и такого забытого:
«Десять часов, двенадцать минут».
– Слышали? – торжествовал Леонид Мартынович. – А, может, и сочиняли?
Я машинально перевернул лист и увидел текст, тоже напечатанный по-английски:
«EXT. STREETS. – DAY.
Rainy weather in London…»
– Сочинял, очень давно… Правда, не про Лондон.
– Да? – кажется, удивился Леонид Мартынович. – Но название-то ведь ваше?
Я только кивнул, озадаченный таким поворотом событий. А Леонид Мартынович, братски обняв за плечи, повёл меня к двери под любопытными взглядами всех присутствующих.
– Осторожно, порожек… Как ваша нога?
Полгода назад я слегка подвернул ногу, и это тоже чётко заархивировал в памяти мозговой компьютер Леонида Мартыновича.
– Но там, насколько я заметил, не значится моей фамилии…
– Ха! В том и завязка интриги, что значится! – Леонид Мартынович остановился, открыл рукопись на последней странице и показал её мне. – Вот: «Special thanks…» – «Особая благодарность А. Сторикин… – фамилию, конечно, чуть переврали… – автору оригинальной истории и названия «Десять часов, двенадцать минут». Мопс щепетилен в вопросах права. Иначе как бы я вычислил вас?!
– Мопс – это автор сценария?
– Автор… нет, там другой. «Голден Пикчерис Мо
– Да я уже понял, понял.
– Тогда попробую объяснить всё остальное, – говорил Леонид Мартынович, ведя меня по коридору к соседней двери. – В той, конечно, мере, в какой сам понимаю.
Мы проследовали через приёмную, где Леонид Мартынович, предварительно осведомившись у меня, заказал секретарше кофе и зелёного чаю – и оказались в его кабинете, где я наконец сел на стул, как и советовал мне Леонид Мартынович с самого начала.
В кабинете вовсю работал кондиционер, шевеля ледяным ветерком листки и бумажки возле компьютера, но Леониду Мартыновичу и в одной распахнутой рубахе всегда жарко.
Он налил в два стакана минеральной воды из бутылки, один пододвинул мне, а второй залпом выпил сам и тоже сел – во вращающееся кресло напротив меня за длинным столом для совещаний.
– Так вот, – продолжил он разговор, но дальнейшие слова адресовались явно не мне, а ожившей на ухе Леонида Мартыновича гарнитуре мобильника: – Да. Нет. Ни в коем случае! Меньше, чем в пятьсот тысяч, им эта лафа не обойдётся. При всём моём уважении. … Телл ту хим: ноу комментс. И попросите зайти ко мне Валерия и Валентину Дмитриевну. Простите. (Последнее уже относилось ко мне). Так вот… Ещё водички?
– Спасибо, я кофе подожду. Прохладно у вас.
Леонид Мартынович подхватил один из разбросанных на столе пультов, прицелил его в угол, и бумажки тотчас перестали шевелиться.
– Так вот, – начал он заново свою прерванную речь. – Вы знаете, у нас сложились плодотворные отношения с «Голден Пикчерис Мопс», но пока это касалось в основном проката. А когда третьего дня я был в Лос-Анджелесе, зашла речь о совместном проекте. Я дал им несколько наших идей, но они прореагировали кисло. Как стреляный волк, я сразу понял: у них имеется – своя. И действительно, они предложили… – Леонид Мартынович поднял рукопись и потряс ей в воздухе, – вот это. Прочитал уже в самолёте. Текст… ну, так скажем, не супер. Но когда я прочёл – а ведь мог и не прочесть! – последнюю страничку мелким шрифтом и увидел вашу фамилию, я ожил! Поскольку в вас и ваши неисчерпаемые возможности всегда верил и верю! Теперь скажите, я сгораю от нетерпения – как?
– Что – как?
– Как это вышло? Вы писали там русские эпизоды? И когда это было? И почему я ничего об этом не знаю?
Тут секретарша внесла на подносе чай и кофе, а неизвестный мне молодой человек в чёрном костюме – две тарелки с нарезанными дольками яблок и апельсинов. И это дало мне несколько необходимых секунд, чтобы напрячь память и окончательно убедиться, что в событиях тридцатилетней давности не было и быть не могло ничего такого, о чём спрашивает Леонид Мартынович.
– Так вот, – начал теперь я. – С Голливудом я никогда не работал…
– Это упущение. Его, Голливуда.
– … а главное, – продолжал я, проигнорировав тонкую лесть, – сценария с таким названием и моей фамилией не может быть. Его просто не существует в природе. Физически не существует. Потому что его единственный и последний экземпляр покойный режиссёр Антон Ионович Щегол потерял где-то в заграничной командировке. Отчего тогда и не состоялась постановка.
– А файл? Тоже пропал?
– Компьютеров ещё не было, Леонид Мартынович.
– Ах, да… Я слушаю, – сказал он, но снова не мне, а в гарнитуру на ухе. – Пришли? Пусть подождут, у меня совещание. – И уже мне: – Ну, ну, так я вас слушаю!
– Так это, собственно, всё, что я могу вам доложить.
Леонид Мартынович, отправляя в рот фруктовые дольки, задумчиво смолк.
Но по выражению его лица, по глазам, разгорающимся азартным огоньком, я почувствовал, что моим ответом вопрос не исчерпан. И фантастическая история с моим (или уже не моим?) давним сценарием сейчас же, сию минуту будет иметь какое-то столь же невероятное продолжение.
– Необъяснимого, как говорят физики, нет – есть ещё необъяснённое, – сказал Леонид Мартынович, подтянул к себе лист бумаги и начертил на нём прямой угол, разметив делениями по горизонтали и вертикали. – Попробуем разобраться в этом казусе последовательно и систематически. Итак, о чём он был?
– Кто?
– Ваш тот самый, заинтересовавший великого режиссёра Щегла и им же потерянный, как вы говорите, сценарий?
Я вздохнул. Как рассказать «о чём», если сценарий был, в сущности, ни о чём, и даже это «ни о чём» с годами расплылось в памяти?
– Так, картинки жизни… Я предполагаю, что Антон Ионыч не особенно и обратил на них внимания. Ему понравился один эпизод, он даже обозвал его «великим»…
– Улетевший самолёт и остановившееся время? – подсказал Леонид Мартынович, вперяясь в меня пронзительными глазами.
– Именно. А что, – кивнул я на рукопись, – он существует и в этом сценарии?
– Так, так… – произнёс Леонид Мартынович, но отвечая не мне, а каким-то собственным мыслям, и что-то черкнул при этом на одном из делений по вертикали. – И вы совершенно уверены, что Щегол потерял ваш сценарий за границей?
– Да, он сам рассказывал. Забыл в гостиничной тумбочке. – Угадав ход мыслей Леонида Мартыновича, я покачал головой. – Но это было очень далеко от Лос-Анджелеса. В Камеруне, на каком-то африканском кинофестивале…