Владимир Валуцкий – Две маленькие повести про кино и другая проза (страница 6)

«О боги, боги, – думал я, почему-то переходя на высокий стиль. – С каким наслаждением («жандармской кастой», – продолжил не управляемый мозг, но касту я выпихнул, напрягши волю), – с каким наслаждением я выпрыгнул бы сейчас в это вот окошко, на этот вот желтеющий газон, перемахнул бы через этот вон чугунный забор – и помчался бы прочь по тем вон липовым аллеям, как Каштанка из цирка, обратно, в уютное вчера, к каталогам, к Василию Васильевичу, к Савве, который все предсказывал правильно, к Наташе – или в «Оку», куда, конечно, не ходят ни главный редактор, ни Нестор Эммануилович, но где…»

Тут я услышал, что секретарша о чем-то меня спрашивает.

– Ваше имя и отчество? – повторила она, строго глядя поверх очков.

Я ответил – и четырежды стукнули клавиши: А – точка, М – точка. И с последним ударом выглянувшая Оля пригласила меня войти в кабинет.

Состав худсовета успел разойтись, остались только главный редактор, Ладушкин и очкастый режиссер, выглядевший очень невесело. Ладушкин любезно предложил присаживаться поближе. Главный редактор, разглядывая меня с дружеской откровенностью, извинился за инцидент с Нестором Эммануиловичем, который, впрочем, по его мнению, был скорее забавным, чем обидным. Потом все, кроме режиссера, немного посмеялись – и замолчали, из чего я заключил, что позвали меня вовсе не за тем, чтобы извиниться за недоразумение.

– Тут такая мысль созрела, – сказал редактор, перекладывая на столе карандаши.

«Не у тебя она созрела», – сразу понял я и скосился на Олю. Но Оля, сидя в уголке, сохраняла индифферентный вид.

– Вы ведь видели «Белые снега»? – спросил Ладушкин и вздохнул, следом за ним вздохнул главный редактор.

– Наш автор, – сказал он. – Как бы это… ну, словом, вы и автора нашего видели.

– Больной человек, – покачав головой, скорбно вставил Ладушкин.

– Сумасшедший, – с ненавистью заметил режиссер.

– Словом, не могли бы вы нам помочь? – ясными глазами глянул на меня редактор.

– Я?..

– А почему нет? – весело вскочил и забегал по кабинету Ладушкин. – Мы вам заплатим, работа ерундовая, кое-какие поправки, ну диалог, режиссер у нас парень хороший, кстати, познакомьтесь – зовут Толя. – И, потрепав Толю за плечо, прибавил: – тоже первая работа, кому же друг друга выручать, как не дебютанту дебютанта, договорились, да?

Я открыл рот, чтобы сказать первое свое решительное «нет», – но Оля ответила за меня из своего угла:

– Договорились.

И вот я стою под дождем на остановке возле проходной студии, жду троллейбуса, а троллейбуса все нет, и дождь все сильнее, и жизнь моя раскололась, раскололась на мелкие кусочки, из которых не сложить снова того человека, каким был я всего-навсего неделю назад.

Гуляет где-то вдоль по Африке, фиги-финики срывает, мой сценарий, которого, может быть, и вовсе никогда не было на свете. А я, единым словом всемогущих Антона Ионыча и Нестора Эммануиловича зачисленный в сценаристы, и притом способные, стою возле студийной проходной уже с временным пропуском в кармане, и этот пропуск означает, что, не прочтя ни одной моей строчки, люди, ответственные за судьбы кино, доверили мне спасение картины, снятой по сценарию хоть и сумасшедшего, но все же Э. Борового…

И хотя мудрая Оля разъяснила мне, что это вовсе не подвох и не чудо, а прямой для объединения «Бриг» расчет: Боровой отказался наотрез, отдав дело на откуп, и уже укатил в Ялту, на маститого, опытного драматурга нет ни времени, ни денег, а работа по поправкам действительно пустяковая и, главное, даст возможность поучиться чему-то до возвращения Антона Ионыча, понюхать настоящего кино, – хоть я и понимаю все это, но чувство, что совершается какая-то ложь, все равно сильнее; а еще сильнее его то стыдное ощущение, что шел я честно в одну комнату, но забрел по собственной оплошности совсем в другую, где меня приняли не за того человека, а я сижу и нет у меня сил объяснить истинную правду.

Но нет сил не только по слабости и по растерянности, а больше всего, наверное, по иной соблазнительной причине, и эту причину знаю я один, а может быть, еще – Оля.

Я знаю, что, взяв в НИИ отпуск за свой счет, я опять явлюсь сюда, к этой проходной и предъявлю свой новенький зеленый пропуск, а потом в зале погаснет свет, и снова будет ехать по исцарапанному экрану Прасковья на велосипеде, но уже не Антон Ионыч, а я буду кричать: «резать»; а потом в какой-нибудь прокуренной комнате мы будем спорить с режиссером Толей, те или не те слова говорит Прасковья бородачу, и Толя согласится наконец, что не те, и я напишу новые – пусть всего две фразы, но назавтра их скажет перед микрофоном актриса с удивительно знакомым лицом, эти две фразы услышат и главный редактор, и Николай Андреевич, и Оля; услышу их я сам – и вот тогда, может быть, и я сам, и они поверят наконец, что два года назад я действительно написал сценарий с названием «Десять часов, двенадцать минут»…

На этом загадочная рукопись обрывается, не давая ответа, как сложилась дальнейшая судьба ее автора.

Этот вопрос занимал меня первое время после прочтения рукописи, и я приглядывался к самым разным людям, ища на него ответ. Так, например, на съемках одной картины по моему сценарию мне показалось, что молодой осветитель, симпатичный паренек в дымчатых очках (ныне ставший известным режиссером), тоже как-то испытующе на меня поглядывает. Но поскольку ни тогда, ни впоследствии он ни о чем меня не спросил – вероятнее всего, мне это лишь померещилось. С годами рукопись стала вызывать у меня совсем иные чувства.

Перечитывая её изредка, я ностальгически вздыхаю по тому самому, описанному автором доброму старому кино, которое сегодня, увы, отошло в область баек и преданий.

Точка невозврата

(Повесть из e-mail)

К читателю

Вскоре после того как мною была опубликована повесть «Великий эпизод», я получил письмо по электронной почте со скрытым обратным адресом. Вот оно:

«Уважаемый Владимир Иванович!

Вы напрасно грешили на некоего «осветителя в дымчатых очках, ставшего впоследствии известным режиссёром», насчёт его авторства повести о кино (которой вы дали весьма удачное название). Это сочинение, не видя другой возможности его как-то обнародовать, прислал Вам я.

Осветителем я никогда не был, но сценаристом, и, пожалуй, даже известным, за тридцать лет, прошедших с тех пор, стал. И мы, вероятно, даже с Вами шапочно знакомы, встречаясь по разным общим цеховым делам или в Доме кино.

Вы могли бы меня вычислить и раньше по содержанию повести, но дело в том, что сценарий «Десять часов, двенадцать минут» так никогда и не был поставлен. Зато этот «великий эпизод» моей жизни действительно перевернул в ней всё и прочно засосал меня в воронку кино, из которой, как Вам известно, обратного пути нет.

Я написал много сценариев, и плохих, и, как мне кажется, хороших, для кино и (в последнее время) для телевидения. И всё же хочу опять, прилагая к этому письму новую небольшую повесть, сохранить своё инкогнито.

Вы хорошо сказали про «старое, доброе кино, которое, увы, отошло в область баек и преданий». Так вот, эта повесть – о новом и недобром кино, которое пока никуда отходить не собирается и в котором мы, увы, живём и работаем. Зарабатываем на жизнь и стараемся сохранить с работодателями хорошие отношения.

Поэтому я счёл самым правильным послать, по традиции, новую повесть Вам – поступайте с ней, как Вам заблагорассудится. Но если захотите её напечатать – воспользуйтесь тем же приёмом, что и в прошлый раз, и не называйте моей фамилии, даже если догадаетесь о ней».

Перечитав повесть и увидев, что люди, описанные в ней, мне совершенно незнакомы и, скорее всего, являются художественным вымыслом автора, – я так и решил сделать.

Часть первая

Как жаль, что давно потерян ключик, который придавал (смею надеяться) моему давнему сочинению определённое обаяние. Этим ключиком было искреннее удивление своими открытиями в таинственном мире кино.

Потом – удивительное стало привычным и обыденным, работой, службой, текучкой – как хотите это называйте – а со временем я вообще перестал чему-либо удивляться.

Чему удивляться, если прожиты годы, и всё давно понятно и предсказуемо?

Я, например, точно знаю, на каких участках пути от дома до Останкино застряну в пробках, знаю, что припарковать мой «Пассат» поблизости от здания телецентра мне не удастся, и придётся топать до входа пешком с полкилометра, знаю, что пропуск, как всегда, мне забудут выписать и придётся снизу звонить на Канал по мобильнику и слышать в ответ неизменное: «Как, ах, неужели?» – и потом ждать минут двадцать в вестибюле, когда прибегут Катя или Костя с искомой бумажкой: «вы уж извините, так получилось…»

До скукоты точно я знаю, что, поднявшись, наконец, на этаж, где расположен Канал, я услышу от секретарши, что Леонид Мартынович(«уж извините!») ещё не освободился от беседы с другим автором или съёмочной группой, но освободится через пять минут, знаю, что пять минут растянутся минимум на час, который я проведу в соседней комнате, где сидят молодые люди и девушки, которые гоняют на мониторах куски каких-то фильмов, составляют на компьютерах разноцветные графики рейтингов, процентов и долей, говорят по телефонам и пьют чай, который тут же гостеприимно будет предложен и мне.