Владимир Валуцкий – Две маленькие повести про кино и другая проза (страница 10)

Но при чём, при чём здесь, скажите, мой написанный тридцать лет назад сценарий «The twelth…», простите – «Десять часов, двенадцать минут»?..

Когда я вернулся обратно в кабинет, разговор оживлённо продолжался. На секунду я встретился взглядом с грустными глазами Тимура, но он их тут же отвёл.

– … захват молодёжной аудитории, – говорил тем временем Леонид Мартынович. – В тизерах и постерах – визуальный упор на героя, Наташу и самолёт…

– И в трейлерах, – добавила редактор Валя.

– «Уоррен Систерс» через Интернет круто давил, – сказал колобок Толя. – Я видел, когда там стажировался… Даже на порносайт нельзя было зайти и не наткнуться на «Воскрешение Олимпика».

– Супер! – согласился Леонид Мартынович. – Но надо быть осторожным с поиском дружественных сайтов. На собственном же сайте – в момент «Ч» обрушиваем лавину визуальной и контекстной информации.

– Разрешите? – небрежно приподнял руку человек в галстуке, единственный, неизвестный мне, и по тому, как уважительно обратил на него взор Леонид Мартынович, я понял, что это человек важный и нужный.

– Да, да, конечно!

– Необходимо заготовить «взрывпакеты» для раздачи на пресс-конференциях и кинорынках, – человек в галстуке говорил, а Леонид Мартынович записывал на своей бумажке. – Содержание «взрывпакета» – обычное в таких случаях. Мой Центр предоставит вам все необходимые информативы и мониторинги.

Дописав, Леонид Мартынович благодарно кивнул человеку в галстуке и обвёл глазами присутствующих: кто ещё? – а мне так и остался непонятным смысл этого устрашающего мероприятия.

– Предлагаю акцию: часы, – сказал менеджер Владимир.

– То есть?

– В день премьеры все городские часы мира показывают постоянно 10 часов 12 минут.

– И кремлёвские? – впервые услышал я голос Тимура.

– И кремлёвские, и Биг Бен, – кивнул Владимир. – Можно договориться… А по радио – звук улетающего самолёта! Периодически, конечно. Оплатим, как рекламные паузы.

– Самолёт! – озарённо воскликнул менеджер Александр, удивительно внешне похожий на старшего менеджера Владимира, только без очков. – Стенди! Трёхмерные модели самолёта в центре главных городов проката!

– В натуре… то-есть в натуральную величину, – прибавил шофёр Денис, а Леонид Мартынович записал и это.

– Мировую премьеру хорошо бы провести одновременно: поставить гигантские экраны на Красной и Дворцовой площади, на Пляс-Пигаль и на Трафальгар-сквер, – предложил уже не помню кто.

– А теглайны – интегрировать в сюжет фильма! – сказал младший менеджер Костя. – На «Третьей страже» это хорошо сработало.

– Флаерсы! – включилась робевшая до сих пор редактор Галя. – В кислотно-молодежных местах раскладываем листовки в форме ядерных боеголовок!

И зря она включилась: Леонид Мартынович на это предложение отрицательно покачал головой. Впрочем, как я заметил, он уже давно что-то тихо говорил в гарнитуру мобильника, и последние слова я даже расслышал: «Иду. Лечу, Лев Эрастович» – это было имя генерального директора Канала.

– Ну что ж, – молвил Леонид Мартынович, поднимаясь и вкладывая в папку листочек и сценарий. – Для начала – поработали очень креативно. Главное, что все уловили пафос нашего концепта. Месседж зрителю: «Мы долго держали проект в секрете, чтобы напасть на вас внезапно. И теперь не остановимся, кампания будет агрессивной и непредсказуемой». Призрак фильма обкладывает зрителя со всех сторон, преследует… «как всадник медный на звонкоскачущем коне»! А? Как вам, Александр Михайлович? – взглянул он на меня.

– Я в восхищении, – ответил я.

– А как насчёт текстика? Первые двадцать страниц – до приезда героя в Россию? К среде, а?

«Издеваешься»?» – хотел отозваться я, но не отозвался.

К этому времени я твёрдо решил игнорировать весь этот бред – и объясниться с продюсером лично, без свидетелей и по телефону. В эфире телефонной связи – я знал по опыту – Леонид Мартынович становился понятнее, понятливее и лучше слышал оппонента.

Вернувшись домой, я обнаружил некоторый беспорядок в квартире и дочь Ольгу, приехавшую с дачи. Впрочем, по её торопливым метаниям и большой сумке с игрушками посреди гостиной, я понял, что явление её – мимолётное, и Саша (это мой зять) заедет за ней и повезёт обратно, когда тоже сделает свои дела. Между нами произошёл такой разговор:

– Привет, тебе не попадался меховой слон, жёлтый? Он ещё трубит.

– Привет, нет. Давно приехала?

– Час… два… Мишка орёт как резаный, требует слона. Я всё обыскала. Тысяча игрушек, а ему жёлтого слона подавай… Ты – от своего сумасшедшего?

– Понимаешь, иногда человеку бывает просто необходим жёлтый слон, что тут поделаешь? Купите ему новый по дороге.

– Здесь таких нет. А ты опять – со своей примиренческой философией? Подумал бы лучше, куда она тебя завела?

Ольга с детства славится прямотой и максимализмом, неизвестно с каких генов взявшихся. К тому же я приметил, что дочь занималась не только поисками слона. Распахнутый сценарий из Голливуда лежал на диване.

– Понятно, – сказал я.

– Что тебе понятно? Да, я читала. Эту пакость. До пятой странички, дальше меня стошнило.

– Я этого не писал. Видишь ли, некий Дуглас Ставински…

– Я вижу. Что тебя втравляют в очередную авантюру!

Ни к чему мне был сейчас этот разговор, и я попытался от него уклониться.

– А тебе – не всё равно? За три дня позвонила бы отцу хоть раз.

– Покрутился бы с Мишкой. И потом – тебе мать звонила… Ты же – деградируешь!

Я достал трубку и потянулся за спичками.

– Не груби.

– А ты не дыми при мне. Я грублю, любя! Посмотрись в зеркало – ты стал похож на сытого кота!.. Ну вот скажи, честно скажи, – брезгливый кивок на сценарий, – что они опять от тебя хотят? Ведь они эту гадость не зря тебе подкинули, значит, чего-то хотят?

– Хотят, – признался я. – Но, честно скажу, чего хотят – не понимаю.

– Ага. Ты всегда вначале не понимаешь, а потом… – но тут мобильник в кармане джинсов дочери громко грянул «Прощание славянки», и по разговору я понял, что звонит подъехавший на джипе «Хонда» – моём свадебном подарке – зять Саша.

– Всё. Бегу. – Ольга подхватила сумку и одарила меня беглым чмоком в щёчку. – И выброси немедленно эту гадость в мусоропровод и скажи своему сумасшедшему…

Не договорив, она безнадёжно махнула рукой, скрылась в прихожей – и хлопнула дверь.

Я сел в кресло и наконец раскурил трубку.

Хорошо тебе говорить, дочь моя: ты не пошла по стезе отца и занимаешься толковым, однозначным делом – промышленным дизайном. А ведь поначалу, в школе, ты, помню, гордилась перед одноклассниками, когда наша фамилия появлялась в титрах. И, видимо, так подняла планку своего мнения обо мне, что всякий мой якобы недостойный меня фильм стал для тебя болью и кошмаром. А статус сценариста всё понижался и понижался в новые времена – по причинам, от нас, сценаристов, не зависящим. Но ты, моя максималистка, не желала понять исторической объективности, считала, что деградирует не всё кино в целом, а персонально я. И никакие призы, звания, ни орден Дружбы на юбилей, ни рейтинги моих сериалов, ни слово «классик», нет-нет, да и звучавшее, – тебя в этом мнении не изменяли.

Я мог бы тебе возразить, сказать, что мой неблагодарный, каторжный труд – это твои безбедные детство и юность, что это – наша огромная квартира в элитном доме, наша дача (кстати, с рождением Мишки ставшая тесной и требующая расширения), наш автомобильный парк и наши поездки на средиземноморский отдых… но не сказал, и слава богу, что не унизился до такого возражения.

Тем более что ты, в общем, была права… и права сейчас – с этим злополучным, не ко времени попавшим тебе в руки сценарием.

Неправда, что не знаю, чего от меня хотят.

Прекрасно знаю: хотят втравить (верные твои слова!) в совместный проект, покоящийся на руинах моих «Десяти часов, двенадцати минут», хотят заставить, заплатив большие деньги, довести до ума (если это вообще возможно) бредни Д. Ставински – и заработать на этом деньги, несоизмеримые с моими.

И, что самое обидное – они совершенно уверены, что я, хорошо оплачиваемая наёмная рабочая сила, сделаю всё именно так, как ими задумано. Они настолько в этом уверены, что даже разговор начинают с конца – с того, как будут накручивать свои бабки…

Я решительно встал из кресла, отложил курительную и взял телефонную трубку.

На этот раз Леонид Мартынович отозвался всего лишь с третьего захода. Правда, за столь краткое с нашего расставания время он уже успел переместиться в Софию.

– Сижу в таможне, – сообщил он. – Братушки болгары задержали сотню ружей образца 1820 года – для «Дибича Забалканского». Шьют нам нелегальный экспорт вооружений. А утром съёмка – пять тысяч массовки уже на месте, они тут по триста евро в день каждый стоят. Лев Эрастович поехал объясняться с военным министром… А вы… – тут Леонид Мартынович, кажется, только осознал, кто ему звонит, – Александр Михайлович… что, собственно? Неужели хотите меня порадовать? Порадуйте, очень прошу, в моей горькой юдоли! Двадцать страниц – готовы?

– Боюсь, – отвечал я вежливо, но сухо, – что не порадую вас, Леонид Мартынович.

– Ну вот, и вы меня убиваете. А сколько? Десять?

– Я хотел серьёзно поговорить с вами.

– Так мы ведь обо всём… Впрочем, конечно, всегда… – но тут послышались какие-то голоса и голос самого Леонида Мартыновича – в отдалении от трубки. Там, похоже, шёл спор.