Владимир Торин – Осенняя почта (страница 4)
Когда я приложила бутылочку к его посиневшим губам, Кулек даже не сразу понял, что происходит. Но вот наконец вцепился в соску и затих.
Я выдохнула. Погремушка в голове убавила звук.
– А ты руки вымыла? – вдруг спросил Ваня.
О чем это он?
– Мама, чтобы еду Феде делать, сначала руки с мылом моет.
Я промолчала.
Когда Кулек опустошил бутылочку, к нему подошел Ваня с погремушкой в руке.
Я снова удалилась к окну, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь туман.
Во мне боролось ощущение абсурдности происходящего с отчаяньем. Заново обходить дом бесполезно. Будь мама здесь, она бы не дала Кульку так долго рыдать. Давно вышла бы и взъерошила Ванины волосы, посмеявшись, что он забыл поискать в самом очевидном месте. Мне напомнила бы разобрать чемодан. А еще затопила бы печь. Я поежилась – дело шло к вечеру, и дом, в котором и без того не было жарко, начал остывать.
Куда она могла деться вот так, не сказав ни слова, оставив нас троих?
Я вышла в прихожую и сняла с крючка ветровку.
– Ты куда? – послышалось из комнаты.
– Посмотрю на улице. Я быстро.
Когда я появилась на веранде, галки метнулись в разные стороны. Я вздрогнула – успела про них забыть. Глянула на скомканное на полу покрывало – пыльная куча все ждала, когда ее выхлопают.
Отодвинув щеколду на двери, я распахнула дверь на улицу. Но улицы не было. Она превратилась в сплошное сырое облако.
Я шагнула за порог – и остановилась. А если я тоже пропаду в этом тумане? А там Ваня с Кульком.
Тогда я решила просто позвать маму. Уже открыла рот и набрала воздух в легкие, глотнув часть белого облака, но замерла. Губы сомкнулись. А если из этой белой мути на мой зов явится вовсе не мама?
Мы впервые в этой глуши. Кто тут есть, кроме нас? Что вообще у них здесь происходит? И стоит ли привлекать к себе внимание?
Я шагнула обратно и тихо закрыла дверь. В прихожей вернула ветровку на крючок.
Федя спал в люльке, кое-как обернутый пеленкой. Ваня сидел за столом, глядя на лежавшего перед ним медведя-погремушку. Он даже не поднял на меня глаз.
Я села рядом, выдохнув кусочек тумана, который проглотила на улице.
– Ты есть не хочешь?
Ваня помотал головой, и я кивнула в ответ – мне тоже совсем не хотелось.
Потерянный Ванин вид не давал мне самой окончательно потеряться. Или разрыдаться, как Федя. Я залпом выпила остывший чай.
Надо хоть как-то разорвать эту отвратительную тишину. Я взглянула на развороченный чемодан. На ворохе вещей лежали «Сказки народов мира».
– Хочешь почитать?
Ваня пожал плечами.
Я принесла книгу за стол.
– Вы с мамой по порядку читаете?
– Там закладка, – ответил Ваня.
Я открыла разворот, заложенный фантиком от конфеты «Загадка».
– «Кукушка. Ненецкая сказка», – прочитала я. – «Жила на земле бедная женщина. Было у нее четверо детей». – Я перестала читать, потому что света не хватало и я еле различала строчки.
Подняла глаза к потолку и увидела запыленную люстру с пластиковыми подвесками, какие тысячу лет назад были в каждом доме. Встала и щелкнула выключателем – ничего. Люстра даже не мигнула.
– Так, понятно, мы тут еще и в темноте сидеть будем.
– А это? – Ваня указал на настольную лампу, притулившуюся в углу одного из подоконников.
Я подошла и глянула на лампу сверху, через большое отверстие в стеклянном белом абажуре.
– Ну, лампочка там есть.
Я воткнула шнур в ближайшую розетку. Сквозь молочное стекло заструился мягкий свет.
– Ну хоть что-то! Только до стола не дотянется… Хотя подожди.
Я повернулась к чемоданному вороху и вытянула из него удлинитель. Какая мама предусмотрительная. Я бы ни за что не додумалась взять с собой
Скоро лампа уже очертила круг света на коричневом столе. Мы с Ваней придвинулись поближе.
– Значит, так. – Я нашла место, где остановилась. – «Было у нее четверо детей. Не слушались дети матери. Бегали, играли на снегу с утра до вечера. Вернутся к себе в чум, целые сугробы снега натащат…»
– Куда вернутся? – перебил Ваня.
– Чум – это жилище такое на Севере. Ну, там, где снег круглый год, – пояснила я и продолжила: – «…целые сугробы снега натащат на пимах…»
Я запнулась и посмотрела на брата:
– Даже не спрашивай. Я не знаю, что за пимы.
Ваня кивнул.
– Так, «…целые сугробы снега натащат на пимах, а мать – убирай. Одежу промочат, а мать – суши. Трудно было матери».
Откуда-то явилась бодрая муха и взялась нападать на стеклянный абажур.
– «Один раз летом ловила мать рыбу на реке. Тяжело ей было, а дети ей не помогали. От жизни такой, от работы тяжелой заболела мать. Лежит она в чуме, детей зовет, просит:
– Детки, воды мне дайте. Пересохло у меня горло.
Не один, не два раза просила мать. Не идут дети за водой. Старший говорит:
– Я без пимов».
Я оторвалась от книги:
– А, я поняла, это варежки! Ну так вот. «Другой говорит:
– Я без шапки.
Третий говорит:
– Я без одёжи.
А четвертый и совсем не отвечает. Сказала тогда мать:
– Близко от нас река, и без одёжи можно за водой сходить. Пересохло у меня во рту. Пить хочу!
Засмеялись дети, из чума выбежали. Долго играли, в чум к матери не заглядывали. Наконец захотел старший есть – заглянул в чум. Смотрит он, а мать посреди чума стоит. Стоит и малицу надевает».
Я пожала плечами:
– Какая-то их одежда, видимо. «И вдруг малица перьями покрылась. Берет мать доску, на которой шкуры скоблят, и доска та хвостом птичьим становится. Наперсток железным клювом ей стал. Вместо рук крылья выросли. Обернулась мать птицей и вылетела из чума».
Я перестала читать и молча пробежала глазами оставшиеся строки. Из всех звуков продолжилось только мерное жужжание мухи. Оно прерывалось звонкими ударами, когда муха пыталась проникнуть к свету через толстое стекло.
– А дальше? – не выдержал Ваня.