Владимир Торин – Осенняя почта (страница 5)

Я перевела взгляд на брата:

– Давай лучше другую почитаем?

Ваня посмотрел на меня серьезно, насупившись:

– Нет, эту.

Я вздохнула и продолжила:

«Обернулась мать птицей и вылетела из чума.

Закричал старший сын:

– Братья, смотрите, улетает наша мать птицей!

Тут побежали дети за матерью, кричат ей:

– Мама, мы тебе водички принесли.

Отвечает им мать:

– Ку-ку, ку-ку! Поздно, поздно. Теперь озерные воды передо мной. К вольным водам лечу я.

Бегут дети за матерью, зовут ее, ковшик с водой ей протягивают. Меньший сынок кричит:

– Мама, мама! Вернись домой. Водички на. Попей, мама.

Отвечает мать издали:

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку. Поздно, сынок, не вернусь я».

Я захлопнула и отодвинула книгу. Мы сидели молча. Даже муха замерла на абажуре.

Я протяжно выдохнула, и от моих губ оторвался еще один кусочек тумана. Тогда я посмотрела на Ваню, который сидел съежившись, спрятав ладони между колен.

– Холодно?

Ваня кивнул.

В чемодане, что так и лежал на полу гигантской бабочкой, распластавшей крылья, я откопала Ванин флисовый костюм и свою толстовку, которые мы тут же натянули на себя.

В люльке завозился Федя. Я совсем про него забыла. Подошла и потрогала микроскопический нос – как льдинка. Я снова взялась ворошить чемоданные внутренности. Достала детский плед, подоткнула им Федю со всех сторон. Потом сняла толстовку и укрыла ею сверху.

В прихожей я надела ветровку. Помогло слабо, но лучше, чем ничего.

Вернувшись за стол, принялась крутить в руках пустую кружку. Пальцы были холодные, кружка – еще холоднее, словно не фарфоровая, а металлическая.

– Я знаю, почему мы мерзнем, – сказал Ваня.

– Потому что некому печь растопить.

Ваня помотал головой:

– Потому что на чердаке Снежный человек.

– Не выдумывай.

– Я не выдумываю. Я видел.

– Когда ты был на чердаке? Совсем с ума сошел! Ты же свалиться мог.

– Там везде снег, – сказал Ваня. – И Снежный человек на пианине играет.

– «На пианине», – передразнила я. – Что-то я не слышала никакой музыки. – И вообще, какой Снежный человек в сентябре?

– Поэтому он все еще там.

Я смотрела на желтоватое дно кружки.

– И что это значит?

– Когда снег на улице выпадет, он спустится к нам.

У меня по затылку пробежал холодок. Я невольно дернула плечами – умеют же мелкие жути навести.

– Так… – Я отставила ледяную кружку и поднялась. Хотелось сделать что-нибудь, чтобы избавиться от этого дурацкого ощущения после Ваниных фантазий. – Давай варенье в кипятке разведем? Будет горячий морс.

Ваня кивнул.

Придя из кухни с банкой варенья и горячим чайником, я едва успела наполнить кипятком первую кружку, как раздался щелчок – из-под кружки по столу поползла прозрачная лужа.

– Е-мое, лопнула! – Я грохнула чайником об стол и побежала за тряпкой.

Ваня уже стучал зубами.

Бросив эту чайную церемонию, я взялась искать, чем бы его согреть. Из соседней комнаты притащила ватное одеяло – большое и тяжеленное. Сделала из него гнездо на диване, усадила брата. Ваня – взъерошенный и нахохлившийся – напоминал настоящего птенца. Птенца кукушки.

Я вышла на веранду, прикрыв за собой скрипнувшую дверь. Галки уже не пугались, как раньше, не пытались забраться повыше. Только чуть посторонились, цокая по деревянному полу когтями.

Снова мне в глаза бросилось скомканное покрывало. Будь оно чистым, сейчас пригодилось бы.

Я подошла к приставной лестнице и посмотрела наверх, в черный прямоугольный проем, ведущий на чердак. Положила руку на потемневшую перекладину, отполированную бесчисленными прикосновениями каких-то других, чужих людей. Подалась вперед, собираясь встать на лестницу, но передумала. Еще раз глянула на темнеющий вверху прямоугольник. Лучше обратно в дом.

Я уже повернулась было к двери, но ясно же, что чердак не даст мне покоя. Резко выдохнула и, отгоняя разные мысли, принялась забираться по лестнице.

Когда глаза оказались на уровне чердачного пола, я увидела снег. Поднялась еще на одну перекладину. Краем глаза заметила слева робкое пятно света, но не решалась к нему повернуться. Вместо этого подула на густые снежные хлопья. Они шевельнулись, приподнялись, цепляясь друг за друга, и опять осели.

Не верится, что было лето и была жара, народившая весь этот тополиный пух. На улице мягкие пуховые ковры еще в июле свалялись от дождей. А здесь остались нетронутыми. Вот бы нам с мелкими закутаться в этот пух.

Ну хватит. Там Ваня наверняка ждет.

Я посмотрела туда, где маячило световое пятно, – и меня тут же обдало холодом, на этот раз изнутри. Световым пятном оказался квадратный проем окна в дальней стене – незастекленный. Под окном действительно стояло пианино, припорошенное все теми же хлопьями. Перед ним – стул, а на стуле – огромная белая глыба.

Глыба, кажется, уронила голову на клавиши. Спит. Неужели и правда до первого снега? Настоящего, не тополиного.

Я потянулась носком к нижней перекладине.

Старалась спускаться как можно тише, но каждое движение давалось с трудом: тело стало деревянным. Холодные пальцы, цеплявшиеся за лестницу, побелели.

Пол чердака оказался над головой, снова обернувшись потолком веранды.

В прихожей, закрывая за собой дверь, я заметила, как топорщатся волоски на руке.

Ваня тем временем спал, полусидя в своем ватном гнезде. Я подошла к люльке и дотронулась до пуговичного носа. Теплый. Значит, не зря пожертвовала толстовку.

Я села за стол, уронила голову на руки и уснула.

В моем сне мы с Ваней сидели на диване в этом самом доме и укрывались одеялом из тополиного пуха. Стоило кому-то пошевелиться, как одеяло ползло, распадаясь на хлопья. Я руками сгребала их в кучу, а сама все думала, почему же так холодно в сентябре. Бросила взгляд в окно, и у меня на глазах туман стал превращаться в снег. Неужели мы так долго здесь сидим? Когда успела наступить зима? И тут же услышала настойчивый стук. Не открою, решила я.

– Мама! – закричал Ваня.

Я вскочила, и стул грохнулся у меня за спиной.

Я посмотрела туда, где устроила брату гнездо. Ваня уже был на ногах, взъерошенный, с красным пятном на щеке, которую во сне подпирал рукой. Он сделал шаг вперед, забыв, где находится, зацепился за тяжелое ватное одеяло и рухнул на пол головой вниз.

Я бросилась к нему, готовая утешать и дуть на пострадавший лоб, но Ваня словно и не заметил падения.

– Мама! – шепнул он с надеждой.