Владимир Торин – Осенняя почта (страница 3)

– Книги там же?

Ваня кивнул.

Снова звякнул телефон. Я глянула на экран.

– Тогда не знаю, – я опять погрузилась в комментарии, – придумай что-нибудь.

Мама громыхала ведром в ванной. Кажется, по новой набирала воду.

Ваня слез с дивана и вышел.

Я услышала, как он уговаривает маму поиграть с ним в прятки. Вскоре она встала передо мной с мокрой тряпкой в руке.

– Лер, поиграй с ним, пожалуйста. У меня тут куча дел еще.

– Нет, только не прятки! – запротестовала я. – Сейчас я сделаю чай, а потом достану ему конструктор. На кухню ведь уже можно?

– Можно, – вздохнула мама.

На кухне я с сомнением глянула на металлический чайник со свистком. Что там внутри творится? Еще, поди, жизнь какая-нибудь кишит.

Я попробовала снять крышку, потянув за пластиковую пимпочку, но крышка сидела, точно приклеенная. Я дернула посильнее, и пимпочка осталась у меня в пальцах, а вот крышка не поддалась. Тогда я сняла с короткого носика свисток и заглянула внутрь. Ни черта не видно. А чего я ждала?

Обреченно подставив носик под кран, набрала немного воды. Как хорошо, что здесь есть водопровод и не надо таскаться куда-нибудь на родник. Я поболтала чайником из стороны в сторону и, затаив дыхание, перевернула его над белой эмалированной раковиной – и когда только мама успела ее почистить?

Чайник выплюнул на удивление прозрачную воду.

Через несколько минут кухню заполнил гул закипающей воды, который вскоре разорвал тонкий свист.

Когда я с подносом вернулась в комнату, Ваня, спрятав лицо в ладонях, считал:

– Двадцать восемь, двадцать девять, двадцать десять. Я иду искать.

Я хлопнула поднос с содержимым на стол и вытянула из заднего кармана джинсов телефон, чтобы сфотографировать нехитрый натюрморт: фарфоровый чайник с букетом полевых цветов на боку, три кружки совсем из другого комплекта, блюдце с печеньем, густо обсыпанным корицей, – хорошо, что перед отъездом уговорила маму заглянуть в пекарню.

– Мама, ты где? – позвал Ваня.

– Слушай, – сказала я ему, не отрываясь от телефона, – в прятки не так играют.

– Ее нигде нет.

– Где-то она точно есть.

– Я везде уже искал.

– Если не нашел – значит, не везде.

Я налила чай только в одну кружку, раз остальным было не до того.

За спиной заворочался Федя.

– Нет, Кулек, – шепнула я, – только не сейчас.

Но Федя уже вовсю кряхтел.

Я отхлебнула из кружки и пошла в соседнюю комнату. Там заглянула под кровать: пусто и – после маминых стараний – чисто. Ни клубов пыли, ни монстров, ни мамы. А больше заглядывать было некуда.

Теперь Федя уже ревел. Чертыхнувшись, я пошла к нему. Взяла на руки, попыталась покачать, как делает мама, – не сработало.

Ваня смотрел на меня так, словно чего-то ждал. А что я могу сделать?

– Мама сейчас придет, – сказала я ему, перекрикивая Федю.

Не может ведь она упрямо сидеть в своем укрытии, слушая, как надрывается младенец.

– На веранде смотрел? – зачем-то спросила я Ваню, хотя понимала, что мы оба услышали бы, как скрипит дверь.

Ваня побежал проверять.

Перекладывая Федю с одной руки на другую, я подошла к окну. Туман подкрался к самым стеклам. Он окутал деревья так, что стволы и яблоки отдельными пятнами виднелись тут и там, словно карандашные штрихи на белом листе, растушеванные пальцем.

Я представила себе дом снаружи – одинокий, обложенный туманной ватой со всех сторон. Вата густеет, заползает в дымоход и появляется на кухне через широко открытый зев белой печки.

Что Ваня делает там так долго?

Тут он явился:

– На веранде нет!

Федя выпутался из пеленки и рубил руками воздух.

Так, что делает мама, когда Кулек не в настроении?

Ваня снова куда-то убежал, но тут же вернулся. В руке он держал бутылочку с соской. Пустую.

Я кивнула и положила Федю поперек дивана. С ним на руках приготовить смесь я не смогу. Да и со свободными руками не уверена, что получится. Я ни разу этого не делала.

На кухне заглянула в неразобранный пакет с продуктами, из которого полчаса назад достала чай с печеньем. Ни одной банки со смесью. Черт, неужели в чемодане?!

Я рванула обратно в комнату.

Ваня, стоя у дивана на коленях, с серьезным видом поглаживал Федю. Жаль, это не помогало. Голодный Федин плач переходил в визг.

Я с грохотом опрокинула чемодан на пол и прожужжала молнией. Так, одежда, подгузники (кстати!), конструктор, удлинитель… Серьезно?! О, погремушка! Я отложила в сторону пластикового медведя с кольцом вместо туловища и бренчащими шариками в голове.

Моя собственная голова сейчас походила на этого медведя. В ней тоже все гремело. Злость на маму, крик Феди и раздражение тихой покорностью Вани, который не задавал вопросов, не ревел, ничего не требовал, как будто уже знал что-то и смирился, – все это собралось вот такими горошинами в голове и, перемешиваясь, непрестанно бренчало.

Банка! Я повернула находку этикеткой к себе.

Да, то что надо.

Я вернулась на кухню, чтобы заняться смесью и хоть немного отдалиться от этого крика. И как Ваня его выдерживает?

Так, «Состав…», «хранить в сухом темном месте…», где же это? Вот: «Способ приготовления»!

Вскипятить воду.

Я вылила остатки воды из чайника в эмалированную кружку и открыла кран.

– Надо из бутылки.

Я вздрогнула. В проеме стоял Ваня.

– Что? – Я завернула вентиль.

– Мама воду для Феди из бутылки берет.

– Вань, какой бутылки?

– Такой, – брат развел ладони, отмеряя высоту бутылки, и добавил: – На ней еще розовое.

Я кинулась все к тому же пакету с продуктами.

– Эта? – вытащила я полуторалитровую пластиковую бутыль с розовой этикеткой.

Ваня кивнул.

Пока я изо всех сил встряхивала бутылочку с готовой мутной смесью – так велено по инструкции, – Федя уже не кричал, а хрипел.