Владимир Торин – Лемони, или Тайны старой аптеки (страница 20)
Джеймс вытащил из конверта еще одно письмо и сам не заметил, как дрожат его руки.
Джеймс прочитал еще три письма. В каждом доктор выражал обеспокоенность, тут и там мелькало: «галлюцинации», «расщепленный разум», «бредовые наваждения», а также постоянно упоминался Хороший сын…
О том, кто это, подробно сказано не было, и Джеймс понял лишь, что Хороший сын (какое странное прозвище!) – крайне отвратительный человек, который имеет определенное влияние на Лемюэля и всячески мешает ему бороться с его болезнью, а еще строит свои непонятные планы на аптеку. Доктор упомянул, что Хороший сын считает Лемюэля недостойным последователем дела Лемони и надеется прибрать аптеку к рукам. Напрашивался вывод, что это кто-то из его родственников. До сего момента Джеймс не знал, что в Габене живут и другие Лемони…
Но хуже было другое. Из писем следовало, что Лемюэль не просто не в себе, а то, что он – самый настоящий сумасшедший! Именно об этом говорил утром констебль Тромпер. Письма доктора Хоггарта подтверждали его слова, которые больше не казались следствием банальной личной неприязни.
Джеймс попытался вспомнить, замечал ли он какие-либо признаки душевного недуга в кузене, но на ум ничего не приходило. Лемюэль был угрюмым, замкнутым человеком, но как-то по-особому
И тут Джеймсу вспомнилось то, что Лемюэль сказал при первой их встрече: «Интересно, он настоящий?» Неужели кузен посчитал его, Джеймса, какой-то своей галлюцинацией?
– Куда же он запропастился?! – раздался из коридора голос Лемюэля, и Джеймс содрогнулся: кузен ищет его! Он вот-вот зайдет сюда и обнаружит его!
Джеймс поспешно спрятал письмо в конверт, а саму стопку конвертов сунул обратно в бюро. Подняв крышку, он лихорадочно огляделся.
Ширма!
Скользнув за нее, Джеймс затаился.
Почти одновременно с этим повернулась ручка, дверь открылась и аптекарь зашел в комнату.
Заперев дверь изнутри, он, судя по звуку шагов, принялся расхаживать по комнате.
Джеймс выглянул в щелочку между сегментами ширмы. В руке кузен держал какой-то сверток, при этом он явно был чем-то невероятно взволнован. Расхаживая по комнате, Лемюэль хмурился и что-то бормотал себе под нос.
Джеймсу удавалось разобрать лишь обрывки:
– Ну наконец… Он ответил… Я уж и не надеялся… А может, он сообщит, что не удалось?.. Но он ведь обещал… Мы же заключили договор… Проклятье!
Лемюэль внезапно заметил, что сверток, который он держал в руке, промок и с него на пол начало капать.
«Кровь! – пронеслось у Джеймса в голове. – Это кровь!»
И все же его испугало даже не то, что в свертке было что-то, что истекало кровью. Лемюэль пробормотал: «Ну что за беспорядок! Развел грязь…» – и направился к ширме, видимо за тряпкой.
Джеймс похолодел. У него не было оправданий, почему он забрался в комнату кузена. С таким трудом он завоевал доверие Лемюэля, и так глупо попался!
В шаге от ширмы Лемюэль неожиданно остановился. Что-то отвлекло его. Не сразу Джеймс понял, что это было царапанье в окно.
Аптекарь развернулся и, шумно проглотив вставший в горле ком, двинулся к окну. Подойдя, он открыл створки и отпрыгнул в сторону.
Джеймс почувствовал, как зашевелились волосы на затылке.
На подоконник с карниза перебралось нечто громадное, черное, покрытое длинными редкими щетинками.
Это нечто сползло с подоконника и тяжело плюхнулось на пол, а затем, переставляя шесть тонких ног, двинулось к аптекарю.
Джеймс от ужаса распахнул рот. Блоха! Гигантская блоха из Фли!
И все же он был не совсем прав. В комнату Лемюэля проникла не простая блоха из Фли, ведь даже у монстров из трущоб по ту сторону канала нет пастей, усеянных длинными острыми зубами!
– До-добрый день, м-мисс Карина, – запинаясь, произнес Лемюэль. – Я получил «блошиную метку» от вашего Хозяина.
Никак не отреагировав, блоха все приближалась – медленно, угрожающе, царапая кривыми изогнутыми шпорами на ногах дощатый пол. Мелкие черные глазки блестели. Тварь широко раскрыла пасть, и меж клыков натянулись тонкие бурые нити слюны.
– У меня тут… Кое-что для вас…
Лемюэль развернул сверток и, продемонстрировав блохе здоровенный кусок сырого мяса, швырнул его ей. Блоха остановилась и, склонив голову, оценила угощение, после чего, видимо посчитав его приемлемым, вцепилась в мясо, разрывая его. Комната наполнилась довольным урчанием.
Аптекарь осторожно подошел к блохе и вытянул руку. В первый миг Джеймсу показалось, что кузен хочет погладить эту жуткую тварь, но на деле Лемюэля интересовал ее ошейник. Быстро отцепив висевший на нем небольшой кожаный тубус, он попятился к двери.
Оказавшись подле нее, кузен открыл тубус, достал из него свернутое трубочкой письмо и начал читать вслух:
Дочитав, Лемюэль едва не подпрыгнул на месте от охвативших его чувств.
– Да! – возопил аптекарь. – Он его раздобыл! Скоро ингредиент будет у меня! Мы близко! Мы так близко, Хелен! Мисс Карина, передайте мою признательность вашему…
Он глянул на то место, где только что стояла блоха, но там уже никого не было. Лишь на полу растекалось оставшееся от мяса уродливое кровавое пятно.
– Кажется, мне нужна швабра, – пробормотал Лемюэль и вышел за дверь.
Джеймс отмер и бросился следом.
Ветер колыхнул шторы на окне, за которым исчез жуткий почтальон.
В аптечном подвале в воздухе висел зеленоватый пар. Он клубился над полом и столами, плыл вдоль шкафов с лекарствами, медленно поднимаясь к темному потолку.
Скрипели и тряслись провизорские механизмы, бурлила жидкость в стоявших на горелках колбах, сотрясались и пульсировали раздувающимися червями резиновые трубки.
В зеленом пару время от времени появлялись и тут же исчезали круглые стекла защитных очков.
А еще в подвале жило бормотание.
Бормотание создавал хозяин аптеки, Лемюэль Лемони, и сейчас он совершенно не походил на себя обычного – тихого, уставшего и очень печального человека, которого утомляет даже сам факт его существования.
Лемюэль суетился в облаках пара, сновал от одного стола к другому, что-то взвешивал, что-то измельчал, то и дело заводил ключом механическую ступку. Глядя на него в эти мгновения, нельзя было усомниться в том, что он и правда безумен. То, с каким возбуждением и упоением Лемюэль отдавался своему делу, лишь подтверждало слова доктора Хоггарта. Он был не в себе, и все же сейчас в подвальной провизорской под зданием аптеки происходило настоящее таинство.
Таинство – буквально, поскольку, прежде чем взяться за работу, Лемюэль сказал, что пришло время открыть кузену «страшную аптекарскую тайну».
Джеймс был настороже, и тем не менее он боялся поверить своему счастью: его наконец допустили в сердце аптеки, вот-вот ему все покажут и он узнает, как создается невероятное, чудодейственное лекарство! Лекарство, которое, по словам некоего важного господина, может создать лишь мистер Лемони из «Горькой Пилюли».
То, что творилось в провизорской, для Джеймса было чем-то поразительным, если не сказать мистическим. Огорчало лишь то, что поучаствовать в создании чудодейственного лекарства Лемюэль ему не разрешил: «Слишком рано, кузен, но у меня есть для вас не менее важное и ответственное задание!»
«Ответственное задание», к досаде Джеймса, заключалось в продавливании кончиков пробок, чтобы они подходили для склянок. Стоя возле ближайшего к лестнице стола, он поднимал рычажок вмонтированной в столешницу «пробкомялки», укладывал в одно из лож корковый цилиндрик и опускал рычаг, а затем уже готовую пробку вставлял в горлышко пустой склянки. После чего брал следующий цилиндрик из коробки.
Работа была монотонной, и Джеймс во все глаза наблюдал за тем, что делает кузен, пытаясь уловить что-нибудь «мистическое» в его перемещениях по провизорской. В какой-то момент он не выдержал и спросил:
– А когда начнется мое обучение по пили… пилюлю…
– Пилюлированию, – подсказал Лемюэль. – Оно уже началось, кузен.