Владимир Титов – Тёмная сторона (страница 26)
К счастью, дорога до станции по пустому шоссе заняла не больше семи минут.
— Папочка, может, ты меня амнистируешь? — спросила Верка, когда они вернулись на дачу. — Ну пожалуйста! Когда мама вернётся, я скажу, что всё это время читала умные книжки и полола клубнику.
— Про клубнику лучше помалкивай, а то мама не поверит. Все знают, что ты её только точить умеешь, — сказал Максим, которого неприятно резануло словцо из судебно-уголовного лексикона.
— Увау! Папочка, ты чудо! Спасибки тебе! — Верка подпрыгнула и повисла на нём, целуя в щёки. — А можно я сегодня с ребятами съезжу погулять? Я обещаю, сегодня до девяти вернусь. Ладно?
— Прохладно. — У него стояло перед глазами замороженное лицо жены. Fuck, не надо было разрешать ей идти в это грёбаную фирму! Как будто он не знает, как приходится расплачиваться за шальные деньги… — Верка, ты в самом деле не дитё уже, сама должна понимать: начнёшь бухать с тринадцати лет — в двадцать будешь никому не нужна. Ладно, иди обедом займись, взрослая девушка, а я ещё топором помашу.
Остаток дня он прожил на автомате: срубил все помёрзшие деревья, выкорчевал пни, рассортировал древесину — что в дрова, а что в столярку. Потом по тому же принципу рассортировал остатки строительного мусора и снёс дрова к поленнице, а древесину получше — под навес. Потом он заметил, что дверь сарая слегка перекосилась и плохо закрывается, потом… нет ничего легче, чем найти себе на двадцати сотках занятие, чтобы хоть ненадолго отвлечься от бесплодных переживаний, которые зеки называют «гонками».
Довольная амнистией Верка расстаралась и приготовила отличный свекольник и яичницу с тридцатью тремя заправками. После обеда она почирикала по мобильнику и вскоре унеслась, чмокнув на прощание дорогого папочку в щёку и ещё раз пообещав вернуться не позже девяти. «Зарекалась ворона…» — подумал Максим, но вслух ничего не сказал, и не стал додумывать фразу, за которую кому другому в этой ситуации вырвал бы язык. Он не ожидал, что Верка сдержит обещание, но в начале десятого калитка стукнула, и девочка, мурлыкая «Знаешь ли ты — вдоль ночных дорог…», прошлёпала босиком по тропинке к дому. В одной руке она держала кроссовки, в другой — ивовый прут, которым похлопывала по ноге, как офицерским стеком. Максим как раз в это время закончил сборку бензинового триммера, который разобрал по винтику с профилактическими целями, и устроил ему испытание. Триммер угрожающе выл и сбривал заматеревшую крапиву, что разрослась вдоль забора, как гнилую солому.
— Ну как? — крикнул Максим.
— Отлично! — отозвалась Верка. Она поднялась на крыльцо, ненадолго скрылась в доме, затем снова показалась — с резиновыми розовыми шлёпанцами в руке, и пошла к уличному крану с раковиной мыть ноги. — «А помнишь небо, помнишь сны о про-щань-е, юное те-ело в голубом оде — е-я-ле…» Танька сожгла себе задницу борщевиком, представляешь?
— Да ну?
— Ну такая ду-урища, прикинь!.. — Верка прикусила язык, поняв, что совсем не обязательно рассказывать отцу, как девочки решили покупаться и позагорать голышом, а когда неожиданно появились мальчики, юные нимфы кинулись наутёк, и как пышная белотелая Танька сдуру влетела в заросли борщевика. — На ужин есть чё?
— Приготовь — будет, — ответил Максим. Он закончил косить и хотел поставить триммер в сарай — и внезапно поймал себя на том, что ему не хочется идти туда. Ещё не стемнело, но уже смеркалось, и хорошо знакомые предметы приобрели странный, зловещий вид. «Некоторые вещи — они зловещи», — подумалось Максиму. В другой раз он посмеялся бы над этим экспромтом, но сейчас ему стало жутко. В этой фразе звучал шелест листьев под ногами тех, кто подкрадывается со спины. Максим не выдержал и обернулся. Разумеется, никого не было… но ему показалось, что он уловил краем глаза какое-то движение. Нет, на хрен, ……….! Просто день с утра не задался — то эти грёбаные куклы, то грёбаный звонок этого грёбаного Алишера, нервы на пределе, но нельзя, нельзя позволять себе распускаться!
На ужин была гречка с тушёнкой и реклама пива и прокладок по телевизору. В промежутках между рекламными блоками показывали туземный хоррор «Путевой обходчик». Максим уже видел этот шедевр, снятый наркоманами про наркоманов и для наркоманов, и смотрел его вполглаза. К тому же Верка так хрустела чипсами, что разобрать слова персонажей было невозможно.
— Хочешь, па? — предложила она.
— Нет, порти желудок сама.
— Умм-гумм… Заточи-ка ты чипсы, а не то заточат коты и псы! — протараторила она.
Максим издал короткий смешок. На экране горе-грабители, заныкавшиеся в подземку, затеяли обычные для героев фильма ужасов препирательства. «Мне бы ваши проблемы», подумал Максим.
ДЗЗЗЫЫННЬ!
Он подскочил, как ужаленный. Звук повторился. Он доносился со стороны комода, на котором Максим оставил телефон.
На дисплее высветился номер жены. Он смотрел на телефон и не мог заставить себя принять вызов.
«Максим Николаевич? Я — капитан милиции имярек, сотрудник Отдела по борьбе с экономическими преступлениями. Мы были вынуждены задержать вашу супругу…»
— Па, я телек смотрю вообще-то! — прогундела Верка. — Из-за твоего дзынь-дзынь ничего не слышно, если что!
Максим стряхнул наваждение и нажал кнопку приёма.
— Алё, Макс? Ф-фух, всё в порядке, тьфу, тьфу, тьфу, они там сами себя запутали и запугали, я всё, что нужно, нашла в пять минут, что? долго объяснять, а потом сразу написала заявление, ты же просил, меня Алишер час уговаривал, но я сказала, что так нельзя, если я в отпуске, то значит — в отпуске…
Хвала яйцам, подумал Максим. Страхи всего дня оказались пустышкой. Вот только что же поделать с чувством безотчётной, выматывающей тоски? Он знал, что ни с того ни с сего такое чувство не приходит, что это не чувство, а предчувствие, а поскольку цивилизация подавила у нас интуицию, нужно думать, что бы это значило, о чём предупреждает тревожный зуммер из тонкого мира.
— …завтра приедем на девять сорок, ты нас встретишь? У вас всё в порядке?
— Да, конечно, — ответил Максим. Ну, а что он мог ещё ответить? «Нет, любимая, я за сегодняшний день превратился в истеричку, пугаюсь каждого шороха и могу помереть от резкого телефонного звонка». Кстати, на самом деле, надо поставить на мобилу какую-нибудь приятную мелодию.
На экране маньяк щёлкал глазовыдирательной машинкой перед лицом одного из плохих парней, которого суровый сценарист решил принести в жертву. Верка лениво созерцала эту, как выразилась бы тёща, «живодёровку», и с кем-то усердно эсэмэсилась. Её лицо то и дело озарялось улыбкой, которую, если бы речь шла о более зрелой девице, можно было бы назвать блудливой.
— Па, я всё, спатки, — она немного фальшиво зевнула, правда, под конец фальшивый зевок перешёл в самый натуральный. — Спокойной ночи. — Благонравная дочка поцеловала папеньку в щёку и поплелась наверх, напевая под нос: — И мне не стрёмно закричать про то, что это лю-убовь, в моём саду цветут ромашки, конопля и ма-арковь, я продолжаю повторять себе, что всё за… ши-ибись… — окончания Максим не услышал, потому что Верка зашла в комнату и закрыла дверь.
Максим без интереса смотрел, как храбренькая банковская операционистка поливает маньяка из огнемёта, и в самый пронзительный момент выключил телевизор.
— Мне бы ваши проблемы, — вслух сказал он. Затем сходил проверить, заперта ли дверь, и вернулся в гостиную.
По пути он забрал из кармана куртки «Осу», удостоверился, что она заряжена, и, не раздеваясь, завалился спать. «Хоть бы постыдились спать одетым, нечто вы скотина!» — вспомнил он бессмертное изречение бабки Пейзлерки, эпизодически мелькнувшей в «Похождениях Швейка», и впервые за весь грёбаный день усмехнулся.
Кажется, он проснулся на доли секунды раньше, чем услышал заполошный визг сверху. Он обнаружил, что стоит на ногах, полностью одетый (а, ну да, он же так и лёг не раздеваясь), с резинострелом в руке.
Он в считанные секунды взлетел по лестнице и ворвался в комнату Верки.
И от того, что он там увидел, с ним приключился кратковременный столбняк.
На тумбочке возле кровати горели три свечи. И не простые, а декоративные, отлитые в форме экзотических цветов, ароматизированные. Они плавали в стеклянной тарелке с водой. Кроме свечей, горел ночник — было похоже на то, что его включили недавно. В смешанном свете Максим увидел Петьку Кравчука. Почти голый (из одежды на нём были только красные плавки) он катался по полу, пытаясь отодрать от своего горла что-то похожее на карликовую обезьянку. Маленькое чудовище целеустремлённо душило его.
Верка забилась в угол кровати, закрывалась руками и визжала, как резаная.
К ней, запинаясь о скомканное одеяло, подбирался второй уродец.
Максим издал горлом непередаваемый звук, и уродец обернулся.
Это была Барби.
Из-под серо-бурых лохмотьев сквозило тело мумии. Выцветшие космы обрамляли череп, обтянутый кожей. А из впадин глазниц таращились жёлто-бурые гляделки.
Таращились вполне осмысленно — со смесью злобы, предвкушения расправы, и чего-то ещё, недоступного разумению живых. Никогда прежде Максим не видел такого взгляда ни у людей, ни у зверей.
Так могут смотреть только немёртвые.
Барби издала скрежещущее хихиканье и прыгнула на Максима, целясь в горло. Она на мгновение опередила выстрел — резиновая болванка ударила в то место, где она стояла только что. Максим выронил пистолет и отбил пакость рукой. Отбить не удалось — чудовищная дрянь вцепилась в запястье сухонькими лапками и принялась грызть.