Владимир Титов – Тёмная сторона (страница 25)

— С чего это они надумали? — спросил Максим.

— Ну… — Вера замялась. Как рассказала ей дочь по самому страшенному секрету, «обряд» знаменовал собой определённые изменения в организмах юных оккультисток, превращавшихся из девочек в девушек. И она сомневалась, следует ли это рассказывать мужу. Неизвестно, как отреагирует Верка, если узнает, что мать не сохранила доверенную ей женскую тайну.

— Ладно, — сказал Максим. — Пойду покличу нашу некромантку.

«Некромантка» всё это время пребывала в своей девичьей светёлке. Она валялась в джинсах и футболке поверх постели и с ожесточённо читала «Вокруг света» 1977 года выпуска. Поутру ей основательно въёжили за неподобающее поведение накануне, и Максим назначила ей сутки домашнего ареста — «а там посмотрим по твоему поведению». Чтобы гулёне жизнь мёдом не казалось, он забрал у неё телефон, ноутбук и плеер.

— Пошли, — без лишних прелюдий распорядился Максим.

— Никуда я не пойду! — буркнула своенравная дочурка. Она решила поиграть в молодёжный бунт и не выходила из комнаты. На предложения помочь бабушке в саду, выйти продохнуться («кто же летом на даче весь день в комнате сидит!»), или попить чаю со всеми — она отвечала «Я под арестом, если что!» — и погружалась в чтение. Журнал под её взглядом начинал потихоньку дымиться.

— Пойдёшь, — сказал Максим. — По твоей милости бабушку чуть удар не хватил.

Верка отшвырнула журнал

— Па, мне тринадцать лет, если что! — взвилась она. — Сколько можно? Я взрослая девушка! Или мне что — в восемь вечера домой, «Спокойной ночи малыши» посмотреть и баиньки, да?

У Максима не дрогнул ни один мускул на лице.

— Во-первых, подними журнал, — приказал он.

— Коммуняцкое старьё это… — прошипела сквозь зубы Верка.

— Повторяю: аккуратно подними журнал и положи его на полку, — продолжал Максим. — Его писали люди, которые знали побольше твоего. Потом ты спустишься в сад и кое-что сделаешь. Иначе твой домашний арест продлится до конца лета. И дело не в том, что ты вчера притащилась пьяная. У тебя серьёзные проблемы.

Верка знала, что отец не разбрасывается угрозами. Поэтому она слезла с постели, положила журнал, как было указано, на полку, бросила поверх простыни скомканное покрывало (этот жест означал, что она «застелила» постель) и поплелась вслед за отцом в сад.

— И не смей больше валяться в уличных портках на разобранной постели, — заметил по дороге Максим. Верка пробурчала что-то насчёт того, что портки — это мужские подштанники, которые она не носила и носить не собирается, а валяться она может где хочет и как хочет, потому что она — свободный человек… но, не встретив никакой реакции на свои слова, заткнулась.

— Вот это что за кладбище домашних животных? — спросил Максим, когда они пришли к кустам малины. — Зачем ты это устроила?

Воплощение презрительного негодования молчало.

— Нет, ну это уму непостижимо — на кладбище жить… — завелась тёща, но подавилась собственным возмущением.

— Вера, — сказал Максим мягко, но твёрдо (да, именно так), — ни бабушка, ни мать, ни я ничего подобного нагородить не могли. Вряд ли это сделали соседи. Им это сто лет не нужно. Не знаю и не хочу знать, зачем ты это сделала, но это неудачная идея. Понятно? It’s not a good idea. В общем, так, милое дитя. Мы на кладбище жить не будем, так что разбирай свою, значит… — он на мгновение задумался, — инсталляцию, и кончим дело.

«Милое дитя» злобно выворотило из земли и отшвырнуло кресты — две пары сбитых под прямым углом штакетин — и схватилось за лопату. Максим не спеша поднял и осмотрел их. Простенькие памятники были сработаны на совесть — надёжно сбиты, тщательно покрашены, а потому даже ещё не начали гнить. Вертя в руках, Максим увидел на одном из них бледную надпись, нанесённую, очевидно, маркером: «KEN RIP» Смысл сего начертания стал ему очевиден лишь после того, как он прочитал надпись на втором кресте — BARBIE RIP. Кен и Барби, Барби и Кен — воплощённое детство, брошенное в игрушечную могилу… а ведь было время, когда Вера не ложилась спать, не расцеловав пластиковых любимцев. А RIP, точнее, R.I.P. — rest in peace, «покойся с миром».

— Папа!!!

Первой мыслью было, что из зарослей выползла змея: гадюки в этих местах водились в изобилии, хотя по мере истребления лесов их поголовье медленно, но верно снижалось. Оказалось, что он слишком оптимистично смотрит на мир…

— Сэ-с-мотри… это… это же… — лепетала дочка, выронив лопату из дрожащих рук и указывая пальцем на то, что лежало на земле.

— Господи, страсть какая… — сказала Вера-старшая.

— Да что же это такое, а?.. Что же это творится? — причитала тёща.

Максим потом вспоминал, что еле удержался от идеи помянуть нечестивым словом чью-то мать.

На земле лежали извлечённые из сгнивших картонных «гробиков» Барби и Кен.

Точнее — то, что от них осталось… если бы они были людьми, точнее, настоящими покойниками, пролежавшими в земле около года.

Кен превратился в чёрно-зелёный, разбухший, в два раза увеличившийся труп с расплывшимися чертами. Рядом лежал обтянутый коричневой кожей скелет его подруги. Волосы удержались на черепе, и от этого скалящаяся мумия производила особо кошмарное впечатление. На ней болтались серые тряпки — остатки бордового бального платья, в котором любящая хозяйка положила её в гроб (и, наверное, не одну слезинку уронила!).

На долю секунды Максиму показалось, что он чует запах мертвечины. Он нагнулся и дотронулся пальцем до Кена… того, что было Кеном. Он не удивился бы, ощутив омерзительно-податливое разлагающееся мясо. Но поверхность игрушечного трупа была твёрдой. Как и полагается быть пластику. Он осторожно потыкал обе куклы в разных местах. То же самое.

— Кто-то с нами шутки шутит, — деревянным голосом выговорил он, распрямившись. — Вера! ВЕРА!!! — Она подняла на него иссиня-бледное лицо. — Смотри, если это всё ты учудила… не посмотрю, что взрослая девушка, выпорю самолично. Потому что надо понимать, где граница.

— Папочка… Я… — только и смогла выдавить Вера.

— Ладно, это я так. Узнаю, кто это выдумал… и пусть сам себе гробик заказывает. С крестиком. Рест ин пис. Кстати, твой арест закончится завтра в девять ноль-ноль, помнишь? Так чтобы до того времени со двора ни шагу. И никаких гостей.

Ещё не отошедшая от шока Верка кивнула и поплелась в дом. А Максим подумал, что «домашний арест» ей всё-таки проще отбывать в четырёх стенах — тогда не так мучают соблазны погожего летнего дня. Мда… Ничего. Перетерпит. Сама виновата.

Через минуту Верка вышла с мобильником в руке.

— Мам, это тебя, — сказала она.

Вера-старшая взяла трубку. Судя по отдельным междометиям и напрягшемуся лицу, разговор оказался не из приятных.

— Shit! — сказала она. — Всё не слава Богу. Макс, мне надо срочно в Нижний.

— Что ещё такое?

Они отошли в сторону, чтобы ни Верка, ни тёща не слышали. Дальнейший разговор шёл вполголоса.

— Позвонили с работы… короче, надо сегодня приехать и прошлый баланс распечатать. Там какая-то страшная проверка грядёт. Я никогда не слышала, чтобы Алишер так истерил.

— Ну и пусть распечатают, ты-то при чём?

— Он на моём компе, а комп запароленный.

— Ну, скажи им пароль. Или это такая тайна, что нельзя по телефону передать?

Вера вздохнула.

— Понимаешь… я сама его толком не помню. То есть набираю чисто по механической памяти. К тому же там кое-что подправить надо будет, а кроме меня, это никто не сделает.

Максим стиснул зубы.

— Ох блин… Сколько я тебе говорил, чтобы ты бросила эту контору? Ну? Твой Алишер — жучила, он кончит тем, что и сам угреется, и тебя потащит. А ты не Бахмина, за тебя мировая пресса не встанет.

У Веры брызнули слёзы.

— Ну Макс, ну вот зачем ты всё это говоришь? Я и так после этого звонка вся на нервах! Думаешь, я не…

Максим обнял её и притянул к себе.

— Извини, малышка. Просто я не хочу, чтобы ты рисковала. Обещаешь уволиться?

Вера закивала часто-часто.

— Всё нормально будет. — Он погладил её по спине. — Ну так что, собираемся?

— Да нет, не надо, — рассеянно проговорила Вера. — Незачем всем мотаться. Подбрось меня до станции, там в полпервого поезд.

— Как знаешь, — сказал Максим.

Он обнаружил, что всё ещё держит в руках жутковатых куколок, матерно выругался (про себя) и пошёл их выбрасывать. Можно было, не мудрствуя лукаво, спровадить их в выгребную яму, однако Максим предпочёл прогуляться до мусорного контейнера (триста метров туда, и обратно — примерно столько же), но не оставлять эту пакость на участке.

Вернувшись, он узнал, что тёща тоже вознамерилась ехать домой, поскольку соковыжималка и ещё несколько жизненно важных девайсов остались дома, причём она точно знает, где. Нет, кроме неё, никто не найдёт. Нет, Максим, вовсе не обязательно, только довези нас до станции, а дальше мы с Верочкой отлично доедем на поезде и завтра вернёмся, а вы тут вдвоём переночуете, незачем ребёнку зря мотаться. И что за урод Алишер: вызывает сотрудницу на пятый день отпуска («Как бы не затянулся этот отпуск лет на пять», — подумал Максим). Нет, надо уходить с такой работы.

Дорогой все молчали. Как-то не было настроения говорить. Максим, чтобы отвлечься от тревожных мыслей, пытался сосредоточиться на дороге, но в результате чуть было не сбил бабку с корзиной, ковылявшую по противоположной обочине. Юная арестантка, надув губки, таращилась в окно. Жена с отрешённым видом сжалась на переднем пассажирском сидении. Общий настрой сообщился и словоохотливой Алле Яковлевне.