Владимир Титов – Тёмная сторона (страница 15)

— Па рукам, хазяин! — ещё шире улыбнулся Сухроб.

…Сухроб думал, что хозяин позовёт дворника, но он открыл железную дверь своим ключом, и они спустились в подвал. Ему сразу показалось странным, что никакого хлама в подвале нет. Окна были забиты наглухо и под потолком еле теплились несколько ртутных ламп, но в подвале было невероятно светло. Как будто светился сам воздух или стены.

«А что я теряюсь-то…» — подумал Сухроб. В подвале кроме них — никого. Так что же…

Он притормозил, пропустив хозяина на шаг вперёд, и тихонько достал нож. Он уже видел, как этот баран валится с перерезанным горлом… но вместо этого рука в перчатке с нечеловеческой силой стиснула его запястье. Другой рукой кожаный коротко и сильно ударил его по уху — точно гвоздь забил. Сухроб потерял сознание.

…Он очнулся в странной комнатке. В ней не было ни окон, ни дверей, но вся она была залита зеленоватым светом. Сухроб пошевелился и обнаружил, что лежит голый, привязанный к большому плоскому камню. Нет, не привязанный, а как будто приклеился. Как гвоздь к магниту.

— Очнулся, голубчик, — хехекнул знакомый голос.

Сухроб запрокинул голову — аж позвонки захрустели — и увидел своего коварного работодателя. Он понял, что это был давешний дядька в кожаном плаще, хотя сейчас на нём была чёрная накидка с капюшоном, скрывающим пол-лица.

— Жди, парень, сейчас за тобой Хозяин придёт.

Сухроб покрылся холодным потом.

— Атэц… Хазяин… Гаспадин… Ны убывай! Што хош дэлай, ныкто не видит, ны убывай… — Он и вправду был готов вытерпеть что угодно, он бы это пережил… только чтобы жить дальше.

— Цыц! Молчи, животинка, ряду не мешай! — прикрикнул похититель и, вытянув в направлении Сухроба левую руку, сделал кистью странный жест… как будто заклеивал что-то косым крестом… и Сухроб перестал владеть своим телом. Но, неподвижный и безъязыкий, он видел, слышал и чувствовал всё до конца.

Несколько секунд похититель смотрел в лицо Сухроба. Удостоверившись, что пленник нем и недвижим, неторопливо двинулся вокруг камня против часовой стрелки. При этом он негромко приговаривал слова, половину из которых Сухроб не понимал, но один только голос, напоминающий шипение гюрзы, пугал пленника до потери сознания… почти. Сознание он так и не смог потерять.

— Стану я, Викентий, не перекрестясь, пойду я, Викентий, не благословясь, на восток хребтом, на закат лицом, не путем, не дорогой, а подземным ходом, не в чисто поле, а в тёмное подземье, а в тёмном подземье — тёмная келейка, а во тёмной келейке — сего места суровый Хозяин, дому хранитель, духам повелитель, злыдням гонитель да лютый губитель, а поклонюсь я Хозяину жертвой доброй, небитой-некровавленной, и быть тебе, Хозяин, завсегда в силе, храни, Хозяин, дом сей и людей, в нём живущих, от всякого зла и порчи, а слова мои, какие недоговорены, какие переговорены, будут крепки да лепки!..

Он не спеша ходил вокруг камня и бормотал странные, шуршащие, колючие слова. Сухроб, одуревший от всего происходящего, не в силах вымолвить ни слова, бессмысленно пялился в угол. Пятно тени в нём внушало ему безотчётный ужас — и всё же он не мог отвести от него глаз. Через некоторое время он увидел, как это пятно задрожало — так колеблется воздух над костром. Странная, зыбкая фигура, похожая одновременно на высокого длиннорукого человека и на копну сена, двинулась оттуда в его сторону. Сухроб едва не обмочился от страха, когда увидел, что подземное чудище рассматривает его и улыбается — так, как улыбался бы он сам при виде свежепожаренного, истекающего соком шашлыка.

— Вот, Викентий Петрович. — Старший участковый уполномоченный, капитан Коротков, разложил на столе несколько фотографий. На фото была девушка… или девочка, хотя все эти снимки были сделаны в течение одного года. Да, на одних была девочка — милый ребёнок, которому невозможно отказать в ласке и защите. На других — девушка: то весёлая, то задумчивая, то дерзкая, то нежная — прекрасная повелительница мужчин.

— Таня Веснова. Её изнасиловали и убили, — продолжал капитан. — В больницу её привезли с выколотыми глазами и распоротым животом. Достали буквально с того света. А она потом, как пришла в себя после операции, на обеих руках вены перегрызла и… всё. Уже не откачали. Хоть и грех так говорить, а я её не осуждаю. Какая бы у неё теперь жизнь была…

Человек, сидящий напротив капитана, в котором Сухроб узнал бы своего нанимателя, взял со стола одну их фотографий и зачем-то внимательно всмотрелся в неё. Это был чёрно-белый снимок. Таня сидела возле окна, и солнечные лучи, казалось, переплетались с её волосами.

— А вот человек, которого подозревают в том, что именно он её убил. Сухроб Абдулло-оглы Нафигуллаев. Работал дворником при ДЭЗ в том самом доме, где проживала убитая. Веснову нашли двадцать седьмого февраля вечером, а двадцать восьмого Нафигуллаев не вышел на работу. И где он сейчас — неизвестно. Похоже, что скрылся.

На лице Викентия Петровича не дрогнул ни один лишний мускул. Человек, изображённый на фото, был ему хорошо знаком, но он рассматривал карточку так, как будто видел это лицо впервые.

— Так. И что?

— А то, что вас видели с этим человеком, — капитан добавил металла в голос.

Викентий Петрович усмехнулся и откинул за ухо длинную сивую прядь.

— Ох, Семён Георгич, труженик вы наш, а ваша служба и опасна и трудна! Вас, наверное, стукачи-то ваши совсем задёргали. Сейчас они везде его будут видеть. Что ж, был я днями на автовокзале… зачем был, надеюсь, не станете пытать? вот и правильно! значит, был на автовокзале, а какой-то парнишка приезжий попросил дорогу показать. Ну, а мне по пути было — отчего бы не проводить? Только тот ли это был, кого вы ищете — не знаю.

— До подвала, — дёрнул усом участковый.

— А?

— Мой, как вы изволите выражаться, стукач видел, как вы с этим «парнишкой приезжим», оч-чень похожим на Нафигуллаева, спустились в подвал дома номер девятнадцать по улице Двадцати шести Бакинских Комиссаров. Что на это скажете, гражданин Закомельский?

Викентий Петрович нахмурился — точь-в-точь дед, которому четырёхлетний внучек показал язык и крикнул «деда — жопа!», за что баловника надлежит отшлёпать по тому самому месту.

— Давайте-ка, товарищ капитан, поговорим, как взрослые люди. Для начала — определимся с моим статусом. Если я подозреваемый или обвиняемый — давайте позовём адвоката, без него я вам даже не скажу, какое сегодня число. Или я, может быть, пока свидетель? Вот только, по-моему, и в том, и в другом случае нам с вами не о чем говорить. Или вы заодно ещё и следователь? Может быть, вы, чтобы не мучиться, сами себе санкцию на обыск выпишите? Давайте, не стесняйтесь, сходим, осмотрим подвал. Может, я там прячу этого, как его… Нахеруллаева! Или его труп. Ах, да: я его убил и труп съел. С костями и с какашками. Гражданин начальник, мне какая скидка за чистуху выйдет?

Капитан страдальчески поморщился.

— Викентий Петрович, ну зачем этот цирк? Если бы мы вас подозревали, с вами бы другие люди беседовали, и в другом месте. Я вас, как гражданина, помочь прошу…

— …А я, как гражданин, говорю: не был, не состоял, не участвовал. Если что узнаю — вам первому сообщу, — сказал Викентий Петрович и поднялся, давая понять, что дольше задерживаться не намерен. Он надел шляпу и развернулся к двери, но вдруг остановился, как будто что-то вспомнил.

— Глаза выколол? — переспросил он.

— Да.

— А не этим ли ножиком? — и на стол перед остолбеневшим участковым с тихим стуком лёг пластиковый пакет, а в нём — трёхсотрублёвый китайский ножик.

— Понимаете, шёл к вам, пачку сигарет как раз докурил, хотел выкинуть, подхожу к мусорке, а он — тут как тут, голубчик, валяется. Нет-нет, возьмите так, без бюрократии, будто сами нашли. Может, к этому делу он и не относится, а всё же проверьте его. Может, пальчики какие-то интересные с него скатаете. Может, ещё чего. Сами понимаете — просто так нож не выкинут. Всё. Желаю здравствовать.

…Капитан сидел, барабаня пальцами по столу и рассматривая сквозь мутный полиэтилен нож. Ничего особенного. Китайская дешёвка из дрянной стали. Хотя в лаборатории этот ножик может рассказать много интересного — гораздо больше, чем господин Нафигуллаев, которого, даже если удастся найти, разговорить уже не получится. Если только не призвать на помощь колдуна, умеющего поднимать мертвяков. Участковый был на сто один процент уверен, что Нафигуллаев мёртв. И что давешний собеседник имеет к его умерщвлению самое прямое отношение.

Вот только свою уверенность он мог свернуть трубочкой и засунуть в задницу. Даже если принять за аксиому, что Нафигуллаев убит, причастность к этому событию гражданина Закомельского, Викентия Петровича, доказать невозможно. И он это отлично знает. Потому и смеётся в лицо.

Впрочем, не только смеётся. Вот, ножик подкинул. Кстати, надо будет наведаться в дворницкую Нафигуллаева и забрать мётлы-лопаты, побывавшие в его натруженных руках. В лаборатории всё сгодится.

Капитан поймал себя на том, что думает не о деле Нафигуллаева, обречённом стать геморроем для всей районной ментуры (а то и для все областной!), а вот об этом аккуратном господине из дома девятнадцать. И о самом этом доме, в подвале которого оборвался пунктирный след злополучного насильника.