Владимир Титов – Тёмная сторона (страница 16)

Он включил компьютер и открыл папку, лаконично озаглавленную «Все». В ней он хранил досье на всех сколько-либо заметных жителей подведомственного сектора: ФИО, дата и место рождения, регистрация, место проживания, телефон, образование, военная служба, место работы, семейное положение, хобби, политические убеждения, религиозные воззрения, музыкальные предпочтения, судимости, приводы, обращения… словом всё, что удавалось узнать.

Сведения о недавнем визитёре были скудны.

Закомельский, Викентий Петрович, 1959 года рождения, уроженец города Кимры бывшей Калининской области. Проходил срочную службу в танковых войсках на территории ДРА… и даже сверхсрочную! силён мужик! Демобилизовался в звании старшины. После службы переехал сюда, пошёл работать на фарфоровый завод, где работает и по сей день: начал учеником — дошёл до главного инженера. Такую карьеру одним усердием не сделать — тут мозги нужны. Мозги у дядьки имеются, факт. Вдовец, вроде есть двое сыновей, но оба где-то далеко. Пару раз выступал перед школьниками на «уроке мужества»… что же так редко приглашали? хорошо сохранившийся ветеран — находка! Наверное, смущал его невоенный вид: бравый танкист, пусть и бывший, с гривой до плеч — это… странно. Да, вот, собственно, и всё его участие в общественной жизни. Политикой не интересуется — вообще, абсолютно. В криминале никак не замешан (может, по молодости была пара приводов, но это было слишком давно и несерьёзно), но и сам ни разу не был терпилой. Даже заявлений на соседей никогда не писал.

С точки зрения закона — абсолютный ноль. Вернее, нейтрально-положительная величина. Ничего плохого о нём не скажешь, но и интереса никакого не представляет.

Точнее, не представлял до сего дня.

А проживает с начала восьмидесятых в доме номер 19 по улице 26 бакинских комиссаров. Получил квартиру сразу, как только дом сдали… ах, ну да, это же заводской дом, а он как раз тогда, наверное, женился и получил повышение. Вот так и было при коммунистах: кто-то до седых подмышек по общагам мыкался, а кто-то на третьем десятке получал отдельную квартиру. Хмм, может, Петрович того… постукивал? Вот это уж вряд ли! Во-первых, квартиры в «девятнашке» получали все семейные работники фарфорового, имеющие хоть какие-то заслуги перед родным заводом: что ж, все барабанили? Во-вторых, рядовых сексотов (хоть ментовских, хоть конторских), как правило, довольно легко вычисляют окружающие. Про Закомельского участковый ничего подобного не слышал — а ведь он знал «соседских» агентов не хуже своих: и тех, кто сейчас работает, и тех, кто давно отошёл от дел.

В-третьих, у него не было никаких поводов для вербовки. У всевидящих органов нет и быть не могло никаких зацепок против него. Конечно, есть ещё такие деятели, которые сами всеми правдами и неправдами вербуются, чтобы иметь защиту от разных мелких неприятностей… вот только Викентию Петровичу конторская «крыша» была вовсе не нужна, как человеку с «калашниковым» без надобности перцовый баллончик. Потому что за его плечами колыхалась аура силы: незримой, едва осязаемой, но внушающей страх.

А вот «девятнашка»… Участковый только сейчас сообразил, почему он почувствовал себя неуютно, когда услышал этот номер.

В этом доме никогда ничего не случалось.

Он не поленился и перелопатил архивы за несколько лет. Жалобы, заявления, вызовы, анонимки… сгустки злобы, подозрительности, боли, отчаяния, страха, ненависти, глупости и подлости. Дом пятнадцать, семнадцать, двадцать один, двадцать один корпус один, двадцать один корпус два «а», двадцать три — этот домик ему хорошо знаком, там ещё давно поселились выселенцы за сто первый километр, когда сломали ихний барак, и потомство наплодили себе под стать. Мужики через одного с руками в наколках, в один год — четыре трупа по пьяной бытовухе, наркопритон, небольшой склад оружия… впору в доме отдельный опорный пункт открывать! А ещё лучше — обнести его колючей проволокой. Благо тамошним людишкам жить за колючкой привычно.

Да и в других домах жили не ангелы. Всё же не Новосибирский академгородок — нормальная среднерусская провинция.

А дом девятнадцать — форменная курская аномалия. Там не случалось драк в святые дни получек и авансов. Наркоманы и домушники обходили его стороной. Когда в широкой продаже появилась пневматика (в ту пору капитан был ещё младшим лейтенантом) и малолетние придурки стали пробовать её огневую мощь на бродячих собаках и соседских окнах, ни одно окно в «девятнашке» не пострадало. Там никогда не случалось пожаров, никогда не прорывало водопровод, ни разу не застревали лифты, тогда как в соседнем семнадцатом лифты пришлось отключить из-за регулярных поломок. Кажется, люди в «девятнашке» даже болеют и умирают реже, чем в соседних домах. Да и сам дом выглядит поразительно свежим: нигде ни щербинки, ни трещинки, ни пятнышка ржавчины, краска — как неделю назад положенная — а ведь соседний «двадцать один корпус один» не объявляют аварийным только потому, что людей расселять некуда. А этот — как новенький! Мистика!

«А ведь и вправду — мистика!» — подумал участковый. Странно, что на это никто не обратил внимание.

Как и на то, что в каждый високосный год в городе бесследно пропадает человек. Нет, люди пропадали и в обычные годы — но их потом находили, живых или мёртвых. А те злосчастные, которые пропадали накануне Касьянова дня, все как в воду канули. Предшественник рассказывал о двух безродных пьянчужках, пропавших в восемьдесят четвёртом и восемьдесят восьмом, о бомже, сгинувшем в девяносто втором — исчезновение этого бывшего человека никто бы не заметил, не будь он на контроле как наркокурьер. Уже на памяти участкового исчезли трое гастарбайтеров в девяносто шестом, в двухтысячном и в четвёртом. Они находились в России нелегально, их пропажа уж точно никого бы не взволновала, но он-то сам не мог её не заметить, потому что — ну, кто не без греха? — имел с них небольшой доход. Тем более что тот, который сгинул в четвёртом году, расплачивался не лавэшками своими нищебродскими, а интересными сведениями. Человек, которого все воспринимают как мебель, видит краем глаза и слышит краем уха много интересного.

Так неужто…

Он вспомнил Викентия Петровича — умного, корректного, немного насмешливого и в то же время излучающего загадочную, пугающую своей необъяснимостью силу. «А чо, реальный маньячина!» — сказал бы простой обыватель, просвещённый телевизором. Участковый был чуть более эрудирован в этой области, нежели простой обыватель. Он знал, что большинство «маньяков» — обычные лохи, жертвы рокового для них стечения обстоятельств, недобросовестных следователей и падких до жареных фактов журналистов. Немногие из них действительно совершили хотя бы одно убийство или изнасилование. Кровожадных психопатов, способных годами водить за нос неглупых дядек в погонах и класть трупешники штабелями — единицы. Для того, чтобы профессионально и в больших количествах истреблять гомо сапиенсов, нужны нетраченые мозги. Нужна воля и кое-какие практические навыки. А ещё должен быть какой-то внятный мотив, повод, причина — ведь железные профессионалы сходят с ума не так часто, как показывают в кино. Какой смысл Викентию Петровичу истреблять бомжей и мигрантов? Строго раз в четыре года? Бред какой-то.

— Вот именно. Не лез бы ты сюда. Не твоего ума это дело.

— А? — Участковый чуть не упал со стула. Он ясно услышал голос Викентия Петровича — да что там голос, он готов был поклясться, что увидел его! Он сидел напротив и смотрел капитану в глаза, и взгляд его светло-серых льдинок не сулил ничего хорошего.

Участковый протёр глаза, и наваждение пропало.

Он поёжился и снял телефонную трубку — сообщить о находке ножа.

Какое-никакое, а достижение.

Сторожевой кобель, даже если не рвёт штаны воришкам, должен хотя бы брехать. Иначе жрачку не получит.

Это началось ещё в армии. Ночью, на грани сна и яви, он слышал голоса. Голоса доносились откуда-то издалека и чаще всего бывали неразличимы, но со временем он начал разбирать их. Иногда говорили между собой несколько человек, иногда звучал монолог. Он улавливал отдельные слова и даже обрывки фраз, но, как только он начинал прислушиваться, слова распадались на бессвязные звуки, и голоса затихали.

Разумеется, он не сказал об этом ни единой живой душе. Человека, который слышит «голоса», окружающие считают не вполне нормальным. И даже если психиатры не найдут у него никаких отклонений, сам по себе факт общения с врачами-мозгоправами закроет перед ним очень многие двери. А Викентий был честолюбив. Тем более что «голоса», поманив его с полгода, пропали.

Они вернулись спустя несколько лет — сразу, как только они с женой и первенцем Гришкой въехали в квартиру в новенькой девятиэтажке от завода. Когда радость по поводу обретённого угла схлынула, явилось смутное беспокойство. И причин для него вроде не было — на работе и дома всё шло своим чередом. На здоровье он не жаловался: даже звездообразный шрам на скуле, след ожога, который на войне чуть лишил его глаза, теперь только способствовал успеху у девушек — они во все времена падки до воинственных мужчин. Тем не менее, у Викентия испортился сон. Он ни с того ни с сего стал просыпаться среди ночи, как от толчка, и подолгу не мог уснуть. Через неделю после первого беспричинного пробуждения он услышал шорох, похожий на тот, какой издаёт пустая магнитофонная плёнка. Ещё через несколько дней шорох сложился во вкрадчивый шёпот: