Владимир Титов – Тёмная сторона (страница 17)

«…ставят дома на земле не своей, не опаханной да не огороженной, да у прежних Хозяев не выкупленной, да без жертвы, без молитвы… оттого в домах тех злыдням раздолье, навьям приволье… оттого хозяйству разруха, а людям недуги да хвори, а в семьях разлад да раздрай… А от века мир молитвой стоит, жертвой доброй, небитой да некровавленной…»

Шёпот не пропадал, как это бывало раньше, не растворялся в бессмыслице, когда Викентий пытался к нему прислушаться. Кто-то настойчиво поверял ему тайны незримого тонкого мира, загадочного и страшного, который сосуществует с миром явным, дневным, и способен влиять на него. События, происходящие с нами и вокруг нас, даже наши мысли и чувства — всё это имеет корни в тонком мире, чьи незримые и неосязаемые обитатели снуют среди нас, помогают, вредят, нашёптывают…

Для Викентия настали тяжёлые дни. Временами его бросало в холодный пот от мысли, что он сходит с ума, порой он крепко задумывался, и думы эти были не из приятных. Рушился мир, в котором он жил — мир сложный, полный неизвестного, но всё-таки логичный, объяснимый в категориях объективной науки. Антинаучное — значит ложное. Викентий был воспитан в просвещённой советской семье, в детстве с большим удовольствием читал «Юный натуралист» и «Юный техник», чем «Мурзилку» и тому подобные соплеслюни. Он даже крещён не был — во всей родне не нашлось ни одной сильно воцерковлённой бабушки или тётушки, которая тайком сволокла бы младенца покрестить. К верующим всех мастей он относился с незлой насмешкой и сочувствием, как к людям чудаковатым, но безобидным. На войне многие ударились в суеверия: носили при себе разные амулетики, соблюдали приметы. Их командир, например, не трогал с места танк, не щёлкнув пальцами и не пробормотав неприличную мантру «Понеслась… по кочкам, со святыми упокой!». Викентий тоже носил на шее забавный камешек с дыркой, который нашёл за день до вылета в Зареку. Этакий сентиментальный наёмник, который и на чужбине носит с собой частицу родной земли…

Но всё это было невсерьёз: то ли игра, то ли спасительное самовнушение, аутотренинг, позволяющий человеку в экстремальной ситуации укрыться от окружающего ужаса. Викентий был убеждённым атеистом и материалистом. Вопросы первичности материи и сознания, бессмертия души и т. п. он считал раз и навсегда решёнными.

И вдруг ясная и логичная вселенная полетела кверх тормашками.

Неизвестно, чем бы это кончилось. Может быть, Викентий и в самом деле повредился бы рассудком, но где-то через месяц после начала «сеансов связи» в шёпоте стало мелькать слово «подвал». Неведомый собеседник — если можно назвать беседой общение, когда один говорит, а другой его обалдело слушает — звал его туда.

«Скорее всего, подвал нашего дома», — решил Викентий. Да, несомненно. Если бы это был другой подвал, он (он привык думать о нашёптывателе не как о галлюцинации, а как о реальном существе), скорее всего, уточнил бы.

Добиться от дворника ключи от подвала было делом нетрудным. Михалыч, деревенский пьянчужка, Викентия прямо-таки боготворил — за основательность, за заслуженное высокое положение (всё-таки мастер цеха, не хухры-мухры!), а ещё — за то, что Викентий побывал на какой-никакой, а всё-таки войне. Сам-то он даже в армии не служил — ещё когда учился в школе, повредил правую руку топором.

Он долго бродил между огромных труб, по неровному бетонному полу, заваленному штабелями ящиков, полупустыми мешками, обрезками досок и прочим хламом, который скапливается в подвалах по необъяснимому закону природы. Воздух был волглый и тёплый и как будто светился сам по себе, отчего в подвале, в котором все окна были плотно забиты фанерой и под потолком умирали три сорокаваттные лампочки в сетке, было не темнее, чем на улице в пасмурную погоду. Это было странно… но не более того.

Подвал делился напополам стеной, в которой чернел пустой дверной проём. Викентий прошёл туда и попал в узкий коридорчик между двумя стенами. Он не спеша прошёл по нему, заглядывая во все закоулки, и не нашёл ничего, что хотя бы отдалённо напоминало о ночных голосах. И чем дольше он обследовал подвал, тем громче звучал в нём насмешливый и рассудительный скептик, втолковывающий, что всё это — чушь и блажь, и надо поскорее прекращать эту бодягу, иначе в самом деле спятишь. Дойдя до конца подвала, он уже в голос ругал себя за то, что поддался галлюцинациям и потащился сюда. Ещё и Михалычу надо будет что-то соврать, да убедить его, чтобы не болтал…

Внезапно он увидел тёмное пятно в углу. Нет, ему не показалось — в самом углу подвала была ещё одна дверь. Даже не дверь, а бесформенная дыра в стене, как будто крепкую кирпичную кладку проточила вода. Что же это значит — подземелье выходит за границы дома и продолжается под улицей? Похоже на то.

Он спустился по трём ступенькам и, пригибая голову, осторожно прошёл туда.

Подземелье его несколько разочаровало. Вместо уходящей в зловещую тьму пещеры он оказался в небольшой каморке без окон и без дверей, озарённой чудным голубоватым светом. Треть каморки занимала стоящая посерёдке усечённая пирамида высотой в метр. Глядя на неё, Викентий вспомнил рисунок из книги об индейцах доколумбовой Америки: на алтаре лежит голый пленник, и разряженный как попугай жрец вырывает у него сердце. Когда он читал об этом милом обычае, то подумал, что на месте автора не стал бы так пафосно обличать проклятых конкистадоров, уничтоживших индейскую цивилизацию. Конечно, испанцы были далеко не ангелы — но и эти горбоносые макаки были не лучше. Сгореть во славу Иисуса Сладчайшего и Пречистой Девы или быть выпотрошенным во славу Кецалькоатля — с точки зрения современного человека разницы никакой.

— Прими мою жертву, о солнечный Кецалькоатль! — завопил Викентий, воздевая руки к небу, которое в данных условиях заменял бугристый низкий потолок. — Низвергни громы и молнии на бородатых пришельцев!

— Ты, мил человек, про Небесное Пламя помалкивай — накличешь. И чужими именами меня звать негоже. А коль пришёл ты с пустыми руками, так про жертву-ту не болтай. Слова — они силу имеют, нам неподвластную. Или сам решил жертвой лечь? Так рановато ещё.

У Викентия волосы встали дыбом. Этот голос он слышал множество ночей.

Он медленно повернулся на звук.

Возле стены, теряясь в тени, стояла тёмная фигура, похожая на человеческую. Кряжистая и корявая, точно исполинский выворотень, она казалась из-за этого приземистой, хотя была выше Викентия на голову… если только можно определить, где у этого монстра была голова. Викентий пытался всмотреться в страшного собеседника, но не мог: взгляд соскальзывал с тёмной фигуры, а воздух вокруг подземного жителя плыл и дрожал, точно над костром.

— А и нечего тебе смотреть, — сказало существо, прочитав или угадав мысли Викентия. — Достаточно знать, что я есть.

— Кто ты? — спросил Викентий, только что рукой не придерживая прыгающую челюсть.

— Хозяин, — просто сказал тёмный.

— То есть?

— Дому этому я хозяин. Хранитель и содержатель.

— Домовой? — спросил Викентий и понял, что вопрос прозвучал глупо, но «Хозяин» не рассердился. Ему даже показалось, что земляная глыба беззлобно усмехнулась. Разумеется, он этого не видел. Просто… почувствовал.

— Не совсем. Но близко. Однако ж я тебя, мил-человек, не лясы точить сюда позвал. — Он выдержал короткую паузу — словно вздохнул — и продолжал. — Вы-то живёте да не ведаете, сколь вокруг вас нежити навьей кружится. Вот на этом-то месте, где вы дом свой взгромоздили, сколько душенек беспокойных, обретается — срок не доживших, не своею смертью померших, а? Сколько бесовни алчной? Они-то и жрут вас заживо, боли да лихоманки, да тоску чёрную насылают, со свету сживают. А кто вас оборонит? Это ведь только бесы на добычу непрошены летят. Богов небесных и земных, Хозяев рачительных, надобно позвать честно, с поклоном. А сделать это некому. Древнее Ведание, что люди просвещённые, дваждырождённые, по крупицам собирали, вы напрочь позабыли. Нет среди вас Ведающих. Слышащих, вроде тебя, по пальцам перечесть. Да есть ещё те, кто, древнего Ведания не разумея, старые обряды блюдут. Когда эту храмину, — Хозяин усмехнулся, — громоздили, один из тех, которые строили, додумался-таки петушка замолить. Добрая жертва, но мала, мала. Ты сам посуди: дом ваш такой, что в давние времена столько народа в целом погосте жили. Небось, грамотный — посчитай, сколько нежити да на один-то дом слетается, а мне одному — со всеми с ними биться надобно… И нежить нынче злая да живучая — не та, что в давние времена.

— Так что же?.. — спросил Викентий.

— Молитвой мир стоит, укрепляется да обновляется. Великую жертву надобно принесть.

«Человека», — подумал Викентий.

— Верно, — промолвил подземный дух, и Викентий уже не удивился, что тот читает его мысли. — Нынче рано. Послезавтра — тот самый день, — в голосе существа прозвучало неподдельное уважение («двадцать девятое февраля. Касьянов день», — отстучало в голове Викентия). — Вот завтра — в самый раз. О согласии тебя не пытаю. Знаю, что всё сделаешь. Пособлять не буду, а как ряд править — узнаешь. А теперь — поди отселе.

Викентий не помнил, как оказался на улице. Светило по-весеннему яркое солнце, истошно орали воробьи, Михалыч с похвальным усердием обкалывал пласт слежавшегося снега, в сквере мальчишки среднего школьного возраста играли в снежки, на детской площадке мамаша урезонивала ревущего ребятёнка. Прошла мимо Люська из семьдесят второй, стрельнула масляными глазками… Это был привычный, понятный, дневной мир, оказавшийся не более весомым и прочным, чем радужная плёнка мыльного пузыря. Сегодня он прикоснулся к тому, что скрывала эта ничтожная оболочка. Его ощущения можно было сравнить с чувствами девятилетнего мальчишки из интеллигентной семьи, узнавшего тайну своего появления на свет, которую от него скрывали не в меру заботливые родителя. Теперь с этим знанием предстояло жить. Да не просто жить — в самое ближайшее время сделать такое, что от одной мысли волосы вставали дыбом.