Владимир Титов – Тёмная сторона (страница 19)

Геныч ещё сказал по дороге:

— Слышь, а нас там вроде и не было, а?

— Правильно мыслишь, — говорю.

Пошли мы через лес — есть там одна тропинка, еле заметная, но ведёт почти по прямо. Идём и слышим где-то впереди и справа слабый-слабый такой стон. Меня сразу мороз по коже дёрнул. Я так скажу: я не супергерой, но и не трус последний (был бы трусом, теперь бы солнца видеть не мог), только вот у нас в лесу всякое случается. Там неподалёку старое кладбище, на котором уже сто лет никого не хоронят. Кладбище всё лесом заросло, оградки-памятники повалились, холмики оплыли, так что, бывает, ночью идёшь домой поддавши, да забредёшь туда невзначай — приятного мало.

Было дело: иду я по лесу, не то чтобы сильно пьяный, да и не очень поздно — только смеркаться начало. Ну, и выхожу к старому кладбищу. А обходить его — лишние полчаса. Я подумал: что я, сопляк, что ли, мертвяков, что ли, боюсь — и решил через кладбище идти. А оно хоть и заросло всё, но граница чётко выделяется — кой-где остатки старой ограды торчат, ну, и холмики, понятно, каких в нормальном лесу не встретишь. Так вот, подхожу я к кладбищу, и только было перешагнул границу ту, как враз ветерок повеял, листья зашелестели, на кладбище что-то заскрипело. Только я назад — всё стихло. Глюки, думаю, шагнул снова — опять та же хреновина. И так несколько раз. Я подумал-подумал и не пошёл. Потратил на дорогу лишний час, но зато нервы сберёг.

А ещё был случай: Геныч с Глюком покойным (тогда он ещё живой был) и Джеком как-то раз шли по лесу, тоже недалече от кладбища, и видят — мужик на пне сидит. Сам в белом каком-то балахоне, и голову опустил. Пацаны его окликнули, а он медленно так голову поднял, а вместо лица — чёрная пустота… Пацаны от того места быстрее ланей по лесу неслись, и, хоть никому не говорили, я думаю, что все они тогда обоссались. Филипповна, которая самогон гонит и на станции продаёт под видом коньяка, тоже рассказывала, как ещё двадцать лет назад видела в том лесу мужика в белом балахоне и пустотой вместо лица. Многие в том лесу и вокруг призраков видели, чуть ли не раз в месяц, и слава у этого местечка нечистая…

Так что, когда мы с Генычем стон услышали, оба дёрнулись.

— Слышал? — спрашивает Геныч.

— Слышу, — говорю.

— Ну что?

— Пошли поглядим.

Ну да, шёл бы я или Геныч один — повернул бы в другую сторону… наверное. А тут — надо друг перед другом крутизну показать.

Идти недалеко пришлось. Вышли мы на махонькую полянку, что и полянкой даже нельзя назвать — так, деревья чуть реже растут — и видим: на земле какая-то девчонка распята, в ступни и ладони ей короткие колышки вбиты. Голая лежит, сама иссиня-белая, даже светится, а ноги до лодыжек и руки до локтей чёрные от крови.

— Ни хрена себе, — говорю, — У нас что, сатанисты завелись?

— А мне похрен — сатанисты, онанисты, — говорит Геныч, — а эта щель тут кстати, а то я уже неделю никому не задвигал… — и тут он штаны расстегнул и болт вытащил.

— Ты чё, Геныч, — говорю ему, — по гнилой статье загремим!

— Иди ты, — говорит, — отдерём и в болоте притопим, делов-то, всё равно ей не жить — и лёг на эту деваху. — Ох, сучоночка, какая же сладкая-а! Ох, как ты любишь, когда тебя пялят, тварь! А ну, не спи, зараза, жопой шевели, а то изувечу.

Только Геныч успел раз пять на ней дёрнуться, как девка извернулась и в шею ему зубами вцепилась. У Геныча стояк сразу прошёл, завопил, как резаный:

— А-а! Не кусайся, сучка! Пусти, тварь, зубы выбью!

Я Генычу с ноги под рёбра накатил, он с девки и слетел. Та и вправду его здорово цапанула — вся шея чёрная от крови. Ничего, будет жить, сучонок — плохо, но недолго. Нагнулся я к девке, а она, вижу, напряглась вся, так бы и бросилась на меня.

— Не бойся, — говорю, — я тебя освобожу.

— Ах ты сука! — Хорошо, Геныч сперва заорал, а потом мне врезал — так я хоть успел уклониться, а то бы всё, кранты. Всё равно я так в берёзу башкой врезался — только звон пошёл. Геныч ещё пару раз хорошо мне накатил, я уж думал — забьёт, он, сучонок, не очень здоровый, но когда озлится, так в пять раз сильнее становится. Вдруг Геныч заорал и свалился, будто его кто-то за ногу дёрнул. Я малость очухался, смотрю — так и есть, девка, к земле прибитая, одной рукой его за щиколотку схватила. Как же, думаю, она его держит, у неё же кости раздроблены… Ну, удивляться некогда, я схватил дрын какой-то и накатил пару раз другу детства по дурной головушке, а третий раз бить уже не потребовалось. Я всё же для верности ему по почкам врезал, чтобы кровью мочился.

— Брось его, — стонет девка, — помоги лучше мне.

— Что делать-то? — спрашиваю.

— Колья… Колья выдерни… Не бойся…

А мне-то что бояться — не меня же к земле кольями приткнули. Вообще, сейчас пацаны гнилые пошли, есть такие, что анализ крови боятся сделать, да только это не про меня. Было дело — Геныча ребята с дач отмудохали, так что у него рука была сломана в двух местах, кость торчала и кровища из артерии хлестала. Я ему и шину наложил, и жгут закрутил, так что врач в травмпункте потом меня похвалил, а ведь нам тогда всего по тринадцать лет было… В общем, вытянул я у неё колышек из правой ладони и из обеих ступней, и сделал это спокойно и уверенно, будто всю жизнь такими делами занимался. Тут-то и понял я, что дело нечисто. Стоило мне колышки вытянуть, как у девки кровь перестала сочиться, и раны прямо на глазах затянулись. Встала она и говорит.

— Спасибо тебе, ты меня от смерти спас, а я тебя. Тебе повезло, что вы в драке кол задели да из моей руки его выдернули, и я смогла твоего дружка попридержать, а то бы забил он тебя. Я это знаю. Когда я схватила его за ногу, то почувствовала, что он жаждет убийства. Мне это хорошо знакомо. Я — вампир, меня Мастер к смерти приговорил, меня заговорёнными кольями к земле приткнули и оставили утра ждать, чтобы солнце меня спалило, но ты меня освободил, а второй раз меня по закону казнить не могут…

Я слушаю эту девку чокнутую и думаю: опять в магазин палёную водку завезли? У нас это запросто. Прошлым летом Сивый с Совой и Глюком палева нажрались и кони двинули; сам сколько раз с палева кровью блевал. Да нет, вроде, всё нормально, в глазах даже не двоится. А ещё думаю: как интересно у этих вампиров, совсем как у людей — «расстреливать два раза уставы не велят».

— Нет, — говорит девка, — это у тебя не глюки. И я не чокнутая. — Я глаза вытаращил, а она мне: — Ну да, я мысли ваши читаю, тут ничего сложного. Слушай: приговор Мастера никто из Ночного племени не может отменить — даже он сам. Только случай может спасти. Ты меня спас, и я тебя никогда не трону — даже если буду умирать от голода. Но кто-то из Ночных может находиться поблизости, так что тебе лучше убраться отсюда. Только сперва дружка своего добей да в болоте притопи, куда он меня хотел отправить.

— Ты что, — говорю, — мы же вместе из Липного уходили. Мусора меня первого притянут.

— Глупый ты, — говорит, — ну притянут, ну даже если посадят, так ведь не на всю жизнь. А тут речь о жизни и смерти идёт. О ТВОЕЙ жизни и смерти. Он тебя не пожалеет.

Мне что-то совсем хреново стало, аж протрезвел. Думаю: она, наверное, знает, что говорит, и Геныча надо добить. А сам торможу. Понятно же: одно дело — искалечить, даже замочить сгоряча в драке, а вот просто так, спокойно, взять и убить — это не каждый может. И сразу это не сделаешь. Настрой нужен соответствующий.

— Слушай, — спрашиваю, — а ты его можешь убить?

— Не могу, — говорит. — Ночные не могут убивать Дневных.

— А как же… — как же вы, думаю, кровь высасываете — а она злобно так говорит:

— А то — другое. И не спрашивай много. За разглашение тайны Ночных Дневным полагается смерть.

— Это так, — и выходит из-за дерева мужик — весь в чёрном, длинные волосы цвета воронова крыла колышутся, хотя ветра нет, лицо и руки белые-белые и светятся. — Элвис, ты обладаешь поразительным умением, как говорят Дневные, дважды подряд наступать на одни и те же грабли. Поздравляю — ты заработала себе ещё один смертный приговор.

— Это Мастер! — завизжала девка. — Беги! Беги, дурак!

— Не спеши, Дневной, — говорит Мастер. — Ты слишком много знаешь, чтобы просто уйти…

Тут Элвис кинулась на него, как кошка, и они по земле покатились. Я прикинул, не сыграть ли мне рыцаря, Ланцелота верхом на Дон-Кихоте, не спасти ли даму… прикинул и кинулся наутёк. Слышу, Мастер где-то позади орёт:

— Держите её! И его держите! Стой! — это уже мне, а я, понятно, только ходу прибавляю. Слышу, позади ветки хрустят — догоняют. Думаю: только бы не споткнуться, догонят — живым не быть… Слышал я, у вампиров сила нечеловеческая, бежали бы мы не по лесу — давно бы уже схватили, а между деревьями не разгонишься. Один вампир обогнал-таки меня, а я так удачно в него вписался, что сам удержался и дальше побёг, а он кубарем покатился.

Добежал до шоссе, и тут мне повезло — выкатился я прямо под колёса КАМАЗу, шофёр еле затормозить успел. Высунулся из кабины, орёт — ты что, мол, мать-перемать, под колёса кидаешься! Я в два счёта на ступеньку взлетел, дверь открыл и в кабину ввалился. Спаси, говорю, гонятся, убить хотят, поможешь — век не забуду.

Водила в непонятках:

— Ты чо, пацан, а? Ты чо? Чо те надо? — видно, что от страха отупел и не повезёт меня ни за какие коврижки. Ну, а мне — семь бед, один ответ. Ткнул его пятернёй в глаз, аж под пальцем что-то чвякнуло, вытолкнул из кабины и сам за руль сел. И по газам, куда глаза глядят.