Владимир Титов – Тёмная сторона (страница 21)
…Только я вошёл и дверь закрыл, как мне сзади горло перехватили, так что в глазах почернело.
…Очнулся я почти сразу — и вижу прямо перед носом пол. Лежу на полу, а Геныч (ну некому больше, это я сразу понял и не ошибся) мне ноги чем-то связывает. Попробовал руками дёрнуть — хрен-то, он мне уже локти и запястья стянул.
— Геныч, ты что творишь, урод?.. Спятил, мать твою?
— Закройся, — пыхтит и продолжает что-то там наматывать. — Думаешь, ублюдок, я ничего не помню? Всё помню…
— Ага, — говорю, — и я помню, как мы тебя, шлюхин ты сын, хором в жопу драли.
Ничего подобного, конечно, не было, но надо же было как-то Геныча зацепить. Геныч мой юмор оценил — так по башке накатил, что я на пару секунд вырубился — и говорит:
— Закрой пасть, а то язык вырву и тебе в жопу засуну. Ты меня вчера убить хотел. Я это помню.
— Геныч, — говорю, — да та чё, кто об такое, как ты, говно мараться станет? Если б я тебя убить хотел, я бы это сделал. — Помолчал и добавил: — Надо было, наверное. Элвис вчера советовала, зря я не послушал.
Геныч аж зашипел.
— Эту тварь казнили. Она предала Ночное Братство и подняла руку на Мастера. Её распяли на земле, и утром её сожгла Небесная Смерть. А она вопила, чтобы её пощадили. Она клялась найти тебя, вырвать тебе кишки и тебя ими удавить. Только её всё равно казнили, потому что Братство не прощает предателей. — Ещё раз пинка вкатил и продолжает: — Я бы и сам с удовольствием убил тебя, но Мастер велел взять тебя живым. Он хочет предложить тебе Посвящение в Ночное Братство. Каждому Дневному, узнавшему тайну Братства, предлагается выбор: посвящение или смерть.
Я, хоть и звенели в башке колокола (стряс мне старый кореш мозги, жертва аборта!), услышал всё это и охренел: Геныч вампиром заделался. Это, кстати, после вчерашнего меня не больно-то удивило. Меня больше удивило, как этот придурок вещать начал — прямо как по писаному, да с дрожью в голосе. Видно, этот Мастер для него — всё и даже немного больше. Наверное, велит ему Мастер дерьмо жрать — сожрёт и ещё похвалит, что такой чести удостоился…
— А не пошёл бы, — говорю, — твой дерьмовый Мастер со своим Посвящением к такой-то матери?
Я уже говорил, что не я супергерой — просто, когда совсем край подошёл, плакать и просить бесполезно. Известно — ту собаку пинают, какая скулит. А если ты зубы скалишь, то пинать тебя, может, и не рискнут. Главное — чтобы твой страх не почуяли… Вот и Геныч пинать меня не стал, помолчал секунд пять и говорит деревянным голосом:
— Много базаришь, Дневной. Мастер тебе всё объяснит. — А сам объяснять ничего не стал, надел мне на голову мешок, который так вонял, будто его мамашка вместо тампонов использовала (неделями не вынимая), и волоком потащил куда-то. По пути я, правда, обо что-то неудачно приложился и опять в астрал ушёл.
Через некоторое время очнулся — понятно, связанный и с вонючим мешком на голове, да ещё заваленный каким-то хламом. Попробовал поворочаться — что-то тяжёлое на грудь давит, так что еле дышу. Но вообще воздух есть. Значит, он меня хоть не закопал заживо, и то хлеб.
Вот так лежу я, из астрала постепенно в реал выпадаю, и начинают в башку разные мысли лезть. О «посвящении». Интересно, как они это делают? По старым поверьям, вампиром становится каждый укушенный. Нет, вряд ли всё так просто: тогда бы на земле одни вампиры и остались. Значит, как-то иначе. Как? В фильме «Интервью с вампиром» при «посвящении» нужно было выпить крови вампира. А ещё в одном фильме, пиндосском, не помню, как называется — так там «посвящение» проходило при сексуальном контакте с вампиром. Причём без разницы, какого рода контакт: нормальный или не совсем. А меня почему-то совсем не тянет подставлять очко Мастеру, равно как и кому-либо другому. Или заставят натянуть какую-нибудь деваху с клыками? Да и не в том дело — как. Не хочу вампиром становиться. Почему? Да просто так: терпеть не могу, когда за меня кто-то что-то решает. Родаки меня, было дело, в универ пропихнули — я полтора курса отучился и сказал: на хрен надо. Нашёл нормальную работу и не жалею: и деньги водятся, и знаний нужных поболе, чем у разных «высокообразованных»…
Стал я ворочаться, вертелся час, не меньше, и из-под груды хлама кое-как выполз. Даже, пока лез, скотч на руках обо что-то порвал — это мне вроде как выпал от судьбы бонус за упрямство. Мешок снял, ноги распутал — пара секунд, и я свободен.
Встал — вокруг темно, как в жопе негра. Только Генычев сарай я по запаху всегда узн
Дверь, конечно, заперта. Ну да не беда: порылся в железках минуты две, нашарил топор… и тут меня кто-то холодной-холодной рукой за плечо придержал и спрашивает:
— Далёко собрался, Дневной?
Я чуть в штаны не напустил. Шарахнулся от ТОГО — да в стену врезался, аж искры из глаз брызнули. ТОТ тихонько хохотнул, щёлкнул пальцами, и сарай осветился. Очень странно — серебряным светом, похожим на лунный, но не совсем, и откуда он идёт — непонятно. Вроде бы сам воздух засветился.
Тут я увидел: стоят передо мной три упыря. Все трое в чёрном, рожи иссиня-бледные, а губы — ярко-красные, и глаза горят, как звёзды. Один — Геныч, один какой-то незнакомый, а между ними — Мастер.
Его я первым узнал, даже прежде Геныча. Я его ещё в лесу намертво запомнил, и сейчас, ЕСЛИ ЧТО ВДРУГ, узнаю. Да если бы и не запомнил, понял бы, что это — Мастер. Вроде бы и ростом был пониже, чем оба других, а кажется — выше. Слева на поясе шпага висит в ярких серебристых ножнах. И светится какими-то чёрными лучами: и не видишь их, а чувствуешь, что они есть. Причём от Мастера — особое свечение, от шпаги — особое. Видно, что они — Мастер и шпага, точнее, тварь, которая шпагой прикидываются — хоть и вместе, но каждый сам по себе. И кто из них важнее — ещё вопрос…
Мастер улыбнулся, шагнул чуть вперёд и говорит:
— Скоро ты будешь не хуже нас видеть в темноте. Клянусь светлым ликом Луны, что, соприкоснувшись с Миром Ночи, ты уже не захочешь возвращаться в жгучий безжизненный День, даже если тебе представится такая возможность. Ты услышишь, как поют навьи, купающиеся в волнах северного ветра. Услышишь музыку зыбких детей тумана и шёпот тьмы. Ты узнаешь, как пахнет кровь наших жертв — Дневных, и единожды попробовав, не захочешь более другой пищи.
Я и говорю ему:
— Думаешь, мне это надо?
А он отвечает:
— Может быть, тебе действительно не нужна вечная жизнь во всеблагом лоне Ночи. Что ж, выбор есть всегда и у всех. Даже у Дневного, вмешавшегося в дела Ночных и причастившегося их тайн. Выбор богат: вступление в Ночное Братство или смерть.
— Так с этого, — говорю, — и надо было начинать! — и без замаха рубанул Геныча по ногам — он с левого краю стоял, как раз там, где я решил прорываться. Друг детства завопил, но почему-то не упал сразу. Тогда я ему поперёк рожи рубанул, он и с копыт долой. Второй, что слева от Мастера стоял, на меня как рысь сиганул, только я присел, и он надо мной пролетел и об пол грянулся. Пока он после приземления чухался, я ему хребет перерубил.
…Милое дело, скажу вам, когда клинок в живую плоть врезается, и ты чуешь, как она подаётся, как кости хрупают, точно сахарные! И кажется, что в тебя вливается сила того, кого ты грохнул. В фильме «Горец» на сей счёт не так-то много и навыдумывали…
…Тот упырь тоже завопил и по полу распластался. Я топор из него выворотил, поднялся, хотел на Мастера кинуться, чтобы его сложить: кончил дело, оботри инструмент, ха-ха! Только почему-то не кинулся. Слишком уж он спокойно стоял, и видно, что боялся меня не больше, чем ёж — голую жопу…
Посмотрел, вздохнул и шпагу потянул из ножен. Вроде медленно потянул, только вот не успел я и глазом моргнуть, как она зашипела коротко по-гадючьи и в руке у него оказалась. И кончик в метре от моего носа сияет и не дрогнет.
— Всё в порядке, друзья, — говорит Мастер — и мне: — Ты сам решил свою судьбу, Дневной. Ты мог бы стать членом Братства, но не захотел. Что ж, каждому своё. Ты загладишь свою вину, исцелив благородных Братьев, раненых тобой.
— Ага, — говорю, — я твоих гомиков полечил, сейчас и тебя вылечу — топором.
А Мастер спокойно так отвечает:
— Нет, глупый Дневной. Своей кровью. Это главное лекарство Ночных. И не пытайся острить — у тебя это плохо получается. К тому же ты меня боишься.
А я и в самом деле пялюсь на его шпагу — прямую, гладкую, сияющую так, что под ложечкой сладко и тошно ноет — и торможу. Пока Мастер трепался, я бы двадцать раз его зарубить успел. Если б не боялся.
И думаю я, что вот сейчас приблизится он ко мне, прекрасный и сильный, вонзит в горло свой серебристый клинок, спустит кровь, которая всё равно во мне без толку киснет — и станет так хорошо, прохладно, спокойно, ведь больше ничего мне и не надо… Тут я глянул Мастеру в глаза и понял, что это он на меня одурь нагоняет. Зло меня взяло. Ах ты, думаю, педик с жестянкой, ещё мозги мне будешь компостировать? Да я тебя размажу!..
Мастер, видно, мысли мои прочитал, понял, что я с крючка сорвался — и кинулся на меня. Только я ждал этого, и шпагу его по внешней дуге топором отбил. Полетели искры: от шпаги — бледно-голубые, от топора — золотые. Хотел я Мастера тут же и зарубить, да он так шпагой отмахнул, что чуть меня не располовинил. Я еле успел увернуться и кувырком покатился. А тут ещё бывший Геныч меня за лодыжку схватил, как его вчера Элвис сцапала. Вот, думаю, неймётся уроду, даром что рожа на две половинки раскроена и ноги обе сломаны… Что ж, я его и без руки оставил. Он и завопить уже не смог, а рука его — обрубок — так и осталась на моей ноге висеть. Тут Мастер подскочил и хотел меня проткнуть, да я снова увернулся и успел даже левое колено ему подрубить.