Владимир Титов – Тёмная сторона (страница 23)

Таков был дом, который построил Максим. Не физически, конечно — возвести такую храмину одному было бы просто нереально — но он поработал и за дизайнера, и за архитектора, и за бухгалтера, был генподрядчиком, сметчиком, снабженцем и завхозом… Этот дом являл собой воплощение его мысли и энергии. Так что восторженные ахи и охи своих женщин (тёщи Аллы Яковлевны, супруги и дочери — обеих звали Вера) он принимал без ложной скромности.

— Комната наверху моя! — безапелляционно заявила Вера-малая. Пока все носили из машины вещи, она успела взбежать на второй этаж и примерить на себя роль Джульетты в сцене на балконе.

— Да пожалуйста, — рассеянно ответила Вера-большая, поглощённая поисками соковыжималки. Коробка, в которую перед отъездом упаковали сей бесценный прибор, оказалась забита обувью, среди которой неведомо как затесались три кружки, и крепло подозрение, что соковыжималка осталась-таки дома.

Воодушевлённая дочурка подхватила спортивную сумку со своим барахлом, сгребла игрушечного медведя (колоссальных размеров ядовито-розовое чудище с белым брюхом) и поскакала осваивать Lebensraum.

— А печь-то, печь! Настоящая русская! И даже с изразцами! О, да она и с конфорками, никакой плиты не нужно! Максим, да она же нас разорит, ведь сколько дров жрёт такое идолище!

(Последняя реплика принадлежала Алле Яковлевне — ни одна нормальная тёща не упустит случая попилить дорогого зятя.)

— Ну, дровами-то мы обеспечены. Выгляните, Алла Яковлевна, в окошко… нет правее… Видите? Этих дров хватит на три года, хоть каждый день докрасна печь калите.

— Папочка, ты срубил для нас всю сибирскую тайгу? — спросила Вера-малая.

— Почти угадала, — кивнул Максим. — Тут зимой низовой березняк свели…

— Что, неужели весь? — ужаснулась дочь.

— Весь, под корень.

— Нет, ну вот уроды! А куда же мы будем за грибами ходить?

— Да брось ты горевать, Верунчик! Там комаров было больше, чем грибов! — сказал Макс, хотя в глубине души ему тоже было жаль весёлой берёзовой рощицы. — Чаще будем на Пески ездить — там, помнишь, настоящий коренной бор, черники тьма, боровик на боровике…

— Нет, ну всё же уроды! — фыркнула Вера-малая.

— А вырубили — под дачи? — спросила старшая Вера.

— Угу. Будут по шесть соток продавать. И главное: лес свалили и оставили лежать, он им не нужен. Бери — не хочу. Ну и, кто не зевал, дровами разжился.

— Неужели бесплатно? — подняла брови тёща.

— Платил только за перевозку, — сказал Максим. — Конечно, не «жидкой валютой», времена не те, но всё равно получилось почти задаром.

После обеда настало время проинспектировать усадьбу. Самая старая яблоня раскололась вдоль ствола и была приговорена к смерти вместе с двумя замёрзшими зимою вишнями, на крыжовник напала мучнистая роса, но посаженные в прошлом году смородина, два сливовых деревца и две яблоньки принялись, благополучно перезимовали и чувствовали себя замечательно. Жена и тёща пустились в рассуждения о том, как преобразовать бывшие картофельные и капустные грядки, на месте которых было решено высадить зелень и цветы. А тем временем, увидев, что они приехали, на участок стали по одному, по двое подходить ближние и дальние соседи. В дачном посёлке, в который в последние лет десять превратилась почти обезлюдевшая деревня, жили дружно, и вот так запросто зайти вечерком в гости, покалякать, а если есть время, так выпить чайку или чего покрепче было в порядке вещей. Гости восхищались домом, который до того видели тысячу раз, хвалили хозяина, не забывая, впрочем, деликатно покритиковать проект. Намекали, что вселение в новый дом надо отметить как подобает. Женщины завязали с женой и тёщей дискуссию о том, будут ли смотреться возле крыльца белые флоксы или лучше посадить там садовые ромашки. Рассуждали, разумно ли будет похерить спасительницу-синеглазку и разбить на месте картофельных угодий, ещё от прежних хозяев оставшихся, клумбы с георгинами, канадский газон и пару грядочек с зеленью. Явился и четырнадцатилетний Петька Кравчук, давний и преданный поклонник Веры-малой. Явился не абы как, а с шиком — прикатил с соседней улицы на новеньком мопеде, затормозил у самых ворот и лихо спрыгнул с седла. Загорелый, поджарый, в майке-безрукавке, в обрубленных ниже колен джинсах, в берцах; добавьте для полноты образа зеркальные очки да алую бандану в соломенных волосах — ни дать ни взять, Дольф Лундгрен в щенячьем возрасте.

— Здрасьте Алла Яковлевна здрасьте тётя Вера здрасьте дядя Максим, — выпалил он единым духом. — А Вера-малая выйдет?

— Какая «малая»? Кто бы говорил? Сосунок! — все подняли головы: дочка, только что вертевшаяся в саду, чудесным образом оказалась на балконе. Тут она увидела (или сделала вид, будто только что увидела) стального коня, на котором к ней прибыл её малолетний рыцарь: — Ой, это твой мопед? Кла-асс! А что же ты мне вчера не сказал, что у тебя мопед? — Не далее чем вчера они трепались по телефону полчаса, как делали каждый день, если не было возможности встретиться. — Слушай, ты дашь мне порулить, — это звучало не как вопрос, а как утверждение. — Ба, мам, пап, мы с Петей прокатимся, ладно? — это тоже звучало как утверждение.

— Чтобы к десяти вернулась, иначе посажу под домашний арест! — сказала старшая Вера.

— Ага! — откликнулась дочурка и в мгновение ока сбежала вниз. При этом она совершила ещё одно чудо: на балконе она была в джинсовых бриджах и футболке, а спустилась в коротких белых шортах и ядовито-зелёном топике. Переодеться с головы до ног за пять секунд — это, господа хорошие, не каждому дано…

— Пошли, — бросила она своему кавалеру.

— Как мужик мужику… не пускай её за руль, — вполголоса сказал Максим Петьке.

— Ни в коем случае, — отозвался юный мужчина. — Женщина за рулём — это обезьяна с гранатой.

— Ну, я рассчитываю на твоё понимание, — многозначительно заметил Максим.

— Ну, ты идёшь? Заснул, что ли? — окликнула нетерпеливая принцесса своего рыцаря.

— Ага, — непонятно ответил рыцарь. Он оседлал мопед, Вера уселась позади и вцепилась в его ремень. Мопед заревел тенорком, Вера помахала рукой, и двухколёсная машина укатила на скорости не более двадцати километров в час. Максим усмехнулся: нет сомнений, что, скрывшись из виду, детишки выжмут из мопеда максимально возможную скорость. И, скорее всего, Верка с лёгкостью допросится права порулить. И будем надеяться, что они не натворят чего похуже. Что ж, дети растут, и глупее глупого пытаться вечно держать их в пелёнках. Нет уж, пускай лучше набивают шишки смолоду, когда раны тела и души заживают быстрее — это лучше, чем если будут расти безвольными и беспомощными большими младенцами. Иногда роль воспитателя состоит в том, чтобы не вмешиваться…

Не то чтобы Максим был каким-то невероятно прогрессивным родителем — просто такой линии воспитания придерживался и его отец и, по словам отца, его отец, Максимов, соответственно, дед.

К Максиму подошёл Лёнька Пашукевич — сосед с северо-восточной стороны, круглолицый приземистый сангвиник, с небольшим пивным пузиком и загорелой лысиной («старше-то всего на пару лет, а выглядит на полтинник!» — подумал Максим). Сосед был в резиновых шлёпанцах, потёртых спортивных штанах и когда-то оливковой, а теперь выгоревшей до грязно-белого оттенка майке — в общем, классический деревенский раздолбай. В старину раздолбаев называли эпикурейцами или раблезианцами. Эпикуреец Лёнька сдавал трёхкомнатную квартиру в центре Твери, делал мелкий ремонт для соседей, и совокупного дохода хватало, чтобы этот раблезианец средних лет жил в своё удовольствие.

— Ну что, Макс, — Лёнька хлопнул его по плечу, — с новосельицем тебя!

— Спасибо, — кивнул Максим.

— А чтоб хорошо жилося, новоселье нужно что? Правильно: обмыть! Макс, Макс, братух, от если ты подумал, что я на халявную выпивку набиваюсь, то ты попал впросак. Точно говорю. Семён! Семё-он! — К ним подошёл Семён Кравчук, которого Максим про себя звал Сигурдом. Двухметровый белобрысый великан, немногословный, сильный и язвительный, он и вправду был похож на героя северной легенды. Умеет зарабатывать, умеет пить, а в молодости, по слухам, был не дурак подраться, и, хотя кое-кому от него крепко перепало, никаких проблем с законом он не имел. Сын, как говорят, по всему пошёл в отца. Ну, тогда не так уж плохо, что Верка крутит именно с ним. — Вот, хозяин приглашает нас новоселье отметить. Так поучаствуем или как?

Семён качнул лохматой башкой: отчего, мол, не поучаствовать, дело доброе, но что же ты, Лёня, больше всех разоряешься?

— Давай, Семён, — сказал Максим. — Тебя, Алевтину, — так звали Семёнову жену, — Лёнчика нашего незаменимого — да всех наших приглашаю. Сейчас стол на улицу выпятим, барбекю сделаем, как в пиндосских фильмах, посидим в лучшем виде. Я в этот дом жизнь вложил, грех не отметить.

— Дело говоришь, — согласился Семён. — Лёнчик, ты у нас самый активный — будь ласков, купи в магазе чего-нито — шпикачек, ветчины какой-нибудь, овощей для салату, ну, и выпивки.

«Лёнчик» принялся доказывать, что он обязательно вложится из своих, но Семён молча вынул из паспорта три синие бумажки и протянул ему. Максим сходил в дом и вынес десять тысяч.

— Ты не думай, если чё. Я не халявщик. Я из своих вложусь. Принцип! — вещал Лёнька, снаряжаясь в путь-дорогу за продуктами для пиршества.