Владимир Титов – Тёмная сторона (страница 22)
Взвыл Мастер, но устоял.
— А ты, — говорит, — не так прост оказался, Дневной. Ну ладно. — Зашипел по-гадючьи, направил на меня шпагу, и не успел я глазом моргнуть, как шпага змеёй обернулась и из рук мастера на меня сиганула.
Я хотел отскочить, да не смог — Генычева отрубленная рука так мне левую лодыжку сдавила, что я ногу ниже щиколотки чуять перестал. Вместо того, чтобы сбежать, на четвереньки брякнулся. Змея у меня над головой просвистела и в стену вписалась. Звук был такой, точно в стену кочергу швырнули. Так эта сволочь не упала, а прямо от стены развернулась — уж не знаю, за что она там зацепилась — и снова на меня прыгнула.
Я топором отмахнулся, а змеища вокруг топора обвилась. Хочу я бросить топор, а не могу — гадина мои руки к топорищу хвостом прижала.
Как я не обоссался тогда — не знаю. Помню, что рассмотрел змею хорошо, умел бы нормально рисовать — по памяти бы до чёрточки нарисовал, хоть и видел всего несколько секунд. Сама она тонкая, в серебристой чешуе — каждая чешуйка радугой переливается; пасть — тёмно-вишнёвая, как железо раскаленное, четыре клыка — тоже как железо, только раскалённое добела, аж светятся. А глаза — ярко-ярко-красные: посмотрел я в них и понял, что главный тут — не Мастер, а вот эта гадина…
Вампиры от радости взвыли, а Мастер говорит:
— Ползи ко мне, Дневной. Хуже уже не будет. Ты меня рассердил, а теперь у меня в руках. Смотри, чтобы я не рассердился ещё больше…
— НЕТ!
У Мастера первый и последний раз пачка отвисла. У меня — тоже. А Элвис — это была она — прыгнула ко мне, оторвала от меня серебристую гадину и говорит:
— Руби Мастера!
Стоит она голая, как в прошлый раз, и светится, как гнилушка, а в руках Мастерову змею держит за шею у самой башки и за хвост. Вытянула её, как верёвку, а змея дёргается, вырваться хочет, у Элвис руки дрожат… Вижу я — долго она гадину не удержит. Поднялся, подковылял на полутора ногах к Мастеру и вижу, что гомик хренов трухнул.
— Не делай этого, Дневной, — говорит. — Хуже будет.
— ТЕБЕ хуже, — говорю — и рубанул его по руке, которой он дёрнулся меня за горло схватить. И ещё раз. И по башке. И ещё по башке. И ещё…
А Элвис говорит:
— Головы им отруби! Быстрее!
Ну, меня дважды просить не надо. Отчекрыжил я им бошки, всем троим.
— Всё? — спрашиваю.
— Наверное… — сипит она, и тут я сообразил, что она змеищу держит из последних сил.
— Давай, — говорю, — эту гадину сюда, я ей тоже башку оттяпаю.
А змеища тут дёрнулась, из рук Элвис вырвалась, брякнулась на землю, отползла метра на полтора и встала, как кобра. И туда-сюда покачивается. Выбирает, на кого броситься первым. Глаза алые сияют всё ярче и ярче.
Элвис то ли вздохнула, то ли простонала от ужаса. И тут я… не знаю, что на меня нашло — шагнул между нею и змеёй.
Так мы стояли без движения секунд двадцать, наверное. Змея так и не прыгнула. Всё смотрела мне своими угольками и вдруг УСМЕХНУЛАСЬ. Дескать, не боишься меня? Правда? Хвалю. Но вы оба всё равно слабее меня. Сильнее меня нет никого в мире. И я заберу ваши жизни — когда захочу.
…И нырнула в землю — только мы её и видели. Нет, конечно, тварь меня не испугалась. Просто решила оставить нас в живых. Пока.
Элвис воздух выдохнула и говорит мне:
— Иди сюда, я помогу тебе избавиться от лапы твоего дружка. Конечно, как взойдёт солнце, она растает, но до того времени у тебя начнётся гангрена.
А я и забыл, что Геныч меня за ногу пытался схватить. Хотел шагнуть, да в ногах запутался и шлёпнулся. Элвис ко мне подбежала, пятерню полумёртвую от моей ноги отодрала и в общую кучу кинула.
У меня в ноге сразу такие «иголочки» закололи, что я от боли чуть на стенку не полез.
— Ничего, терпи, — говорит Элвис. — Тем более что мы ещё не всё сделали. Найди носилки побольше и какое-нибудь горючее, только побыстрее.
— Зачем?
— Меньше спрашивай — дольше проживёшь.
Нашёл я и то и другое. Пока я искал, Элвис вампиров разделала, да так лихо, что не разобрать было, где Геныч, где Мастер. Потом мы эту кучу дохлятины в несколько приёмов на Ларискин плант вынесли. Помню, мясо на носилках всё время шевелилось, и когда Элвис куски тел на носилки нагружала, из рук её пыталось вырваться. Мы сложили дрова из Генычевой поленницы, керосином и солярой облили (я тогда подумал: хорошо, что у нас постоянно перебои с электричеством, а то пришлось бы у соседей бензин красть), сверху навалили куски вампирских трупов — и подожгли.
Ну и воняло же от этих тварей! И ещё они корчились в костре, как живые, только что не вопили. Но горели хорошо. Мы, правда, до конца не досмотрели — ушли, чтобы не объясняться с соседями, которые на свет костра да на запах шашлычка сбегутся. Перелезли мы через прясла, вышли на позада, а там перебрались через канаву и ушли в поле.
— Взойдёт солнце и испепелит
— А уже скоро рассвет, — говорю.
— Знаю, — говорит, — и потому надо спешить.
Идём дальше. Впереди тёмное замаячило — заросли кустов вокруг Дурыкинского оврага. Он поле режет почти напополам, а через несколько лет, пожалуй, в село войдёт, как конница батьки Махно, хоть и пытаются его укреплять. Из оврага туман поднимается, по полю вверх ползёт, клочки его вихрями завиваются и пританцовывают. Тут Элвис остановилась и говорит:
— Слушай меня внимательно. Если послушаешься — может быть, останешься жив. Сейчас, когда Мастер мёртв, в Ночном Братстве начнётся горячее время. Многие захотят стать Мастером, и я тоже хочу попытать счастья. По закону Мастером может быть только мужчина, но я думаю, что у меня есть шанс.
— Почему?
— Это долго объяснять. Ты всё равно не поймёшь, да и ни к чему тебе это знать. Каким бы совершенным закон ни был, однажды случается то, что не было в нём предусмотрено. И тогда закон приходится менять. Или нарушить. Только это наши дела, которые тебя не касаются. Тебе повезло — ты остался жив, хотя тебя и приговорил Мастер, а я обещаю, что никогда не трону тебя. И если стану Мастером, то и другие тебя не тронут — я не велю. И это всё, что тебе нужно знать. А теперь исчезни отсюда. Чем дальше и быстрее — тем лучше. Прощай.
По делу о драке, в которой тот шальной «берсерк» Михея и Гришку замочил, многих дёргали. И меня в том числе. И так и эдак подкатывали, то обещали на службу принять, потому что я, типа, такой парень, которые им нужны (с чего это вдруг?), то грозились «перевести из свидетелей в пособники»… Бились, бились да и отступились. Я сказал им, что мы с Генычем пришли, посидели и ушли, а драка, наверное, после нашего ухода началась, потому что я о ней только слышал.
Ну да, слышал. Про Дашку и её «берсерка». В инете писали, что девчонка молодая с парнем отобрали у мужика тачку, умчались на ней, а потом ограбили магазин в дачном посёлке. По приметам — как раз они. Вот только потом про них ни хрена не слышно было. То ли подались куда подальше, то ли наскочили на каких-то ещё более крутых ребят, которые их на тот свет спровадили. А за драку менты приняли Джека и Настюху. За идиотизм, на самом деле. Джек — тот Гришкин ножик сдуру в карман припрятал, а на него Гришкина кровь попала. Кровь — есть, отпечатки — есть, что ещё надо? Правильно: признание! Этому дурачку сказали: мы тебя к чебурекам кинем, там тебе за твой «тоннель» в ухе такой тоннель в жопе пробьют, что не обрадуешься. Джек и поплыл. Прошлым летом он себе сдуру «тоннель» в ухо продел, ну, а как заехал, так до усрачки боялся, что злые зеки с него за это спросят. Ну, и приплыл на пятнаху. По слухам, сидит нормально — в смысле, могло быть хуже. А Настюха не допетрила скинуть коробок с грибами. Хотя сама же ментов вызванивала. Ей и приделали «хранение и распространение».
А с Генычем такая история получилась. Через месяц после этого приключения мамашка его заметила, что сынок куда-то запропастился. Ещё через неделю она догадалась заяву написать. Искали его, да не нашли. Меня и по этому делу тягали, и я мог бы мно-о-ого интересного рассказать, но, понятно, не рассказал. А Лида через некоторое время усадьбу продала и пропила. Недавно видел одного парня из Заозёрного: он говорил, что она уже где-то на вокзале побирушничает.
Мы тоже дом продали. В селе теперь многие дома продают. Только покупателей всё меньше и меньше. С этого лета в селе и вокруг стало что-то странное твориться. Что-то настолько странное, что безликих ребят в балахонах теперь с нежностью вспоминают.
А я всё вспоминаю, как Элвис, облитая лунным светом, шла по полю к Дурыкинскому оврагу, и не обернулась, когда я окликнул её; как я побежал за ней, но не мог догнать, хотя она и шла не спеша, как вошла она в туман и пропала… Я по всему оврагу шарил, пока не взошло солнце, но, конечно, Элвис и след простыл. Искал я её и на следующую ночь, и потом, и всё без толку. Только я всё равно её найду. Потому что серебристая змея ей жизни не даст. А, защитить её, кроме меня некому.
Я так решил: либо я буду с ней, либо не буду вообще.
Мёртвые куклы
— Ух ты, вот это доми-ина! Целый дворец! Кла-асс!
Реакция «Веры-малОй» была самой непосредственной и наиболее полно выражала то, что чувствовали в этот момент все члены семьи. На том месте, где ещё прошлым летом стояла кособокая изба, которая три года назад, при покупке участка, лишь незначительно увеличила его стоимость, теперь возвышался двухэтажный крестовый дом. Он стоял на полутораметровом кирпичном фундаменте, стены были сложены из отборных брёвен, четырёхскатная крыша покрыта бордовой черепицей. Из обеих комнаток второго этажа можно было выйти на маленькие, но вполне благонадёжные балкончики; козырёк над двухвсходным крыльцом опирался на пузатые столбики, «инде витые». Кое-где к стенам стыдливо жались кучки строительного мусора («вот же стадо бандерлогов, так и не убрали!» — ругнулся Максим на нерадивых батраков), но к дому уже были протянуты провода от уличной ЛЭП, а на крыше красовалась параболическая антенна.