Владимир Титов – Лесное лихо (страница 9)
– Давайте, парни, поднажали! – покрикивает отец. – Ну? Чему я вас учил? Тут какие-то два часа хорошей гребли!
Стас успевает не только грести, но и смотреть по сторонам. А посмотреть есть на что. Из густых тростников возле левого берега выплывают гуси с гусятами, вылетают утки. В тихих заводях бродят аисты. Здоровенный белый пеликан флегматично смотрит на путешественников, размышляя о чём-то возвышенном, потом «разбегается» по воде и тяжело взлетает. Справа слышится треск: к реке спустился на водопой кабаний гурт.
Скоро путешественники выходят из реки в озеро. По водной глади тут и там разбросаны заросли тростника, отмечающие отмели, и лесистые островки. Солнце, показавшееся над вершинами леса, окрашивает воду в розовый цвет.
Но эта красота опасна. Озеро коварное, на нём бывают кочующие мели, которые можно распознать только по водной ряби. Налетишь на неё – семь потов сойдёт, прежде чем стащишь комягу на чистую воду.
Они проходят мимо поросшего корявыми деревцами островка. Неожиданно большая зеленоватая коряга, которая мокнет в воде под берегом, приходит в движение, изгибается и плывёт, быстро перебирая лапами под водой. Над поверхностью воды торчит туповато-злобная морда.
– Крокодил! – не своим голосом кричит Стас. Ему кажется, что мерзкая тварь плывёт прямо на них.
Отец кладёт весло и снимает с плеча ружьё. Пока Стас стоит, разинув рот и сжимая побелевшими пальцами весло – будто собирается отбиваться им от водяного чудовища – отец, разглядев страшную тварь, преспокойно возвращает ружье на плечи и как ни в чём не бывало берется за весло. А тварь, не доплыв до них десяток метров, стремительно уходит в глубину.
– Ну, что ты орёшь? – выговаривает Стасу отец. – Где тебе пригрезился крокодил? Это
– Хищный? – спрашивает Стас.
– Конечно, – спокойно говорит отец. – Все земноводные – хищники. Но ты не бойся, он на лодку не кинется. Он тебя и в воде не станет хватать, побоится. В их примитивных мозгах заложен простой механизм: можно нападать только на то, что меньше в десять раз. Мы для них, сам понимаешь, великоваты. Так что они едят рыбу, лягушек, змей, водных птиц, мелких зверьков. Падалью не брезгуют, каннибализмом балуются – своих головастиков лопают за милу душу. А так – безобидное существо, трусоватое даже. Правда, если его долго гонять и дразнить, может тяпнуть.
– А тебя кусал?
– Нет, – отвечает отец. – Я вышел из того возраста, когда гоняются за тритонами.
Будь Стас постарше и менее взбудоражен происходящим, он уловил бы в голосе отца нотку грусти.
Прямо по курсу к воде полого спускается луг, а по обе стороны от него расходятся две гряды лесистых холмов. На холме, на который они держат курс, видны полтора десятка больших бревенчатых домов и два десятка построек поменьше. На соседних холмах – прямоугольники полей и садов, зеленеющие разными оттенками. Это Кресево, дедов хутор. При взгляде на него Стас вспоминает о предстоящей встрече с дедом и бабушкой, с дядьями и тётками, которых он никогда не видел, и чувствует, как сердце сжимается в груди.
Однако берег, к которому они держат путь, оказывается дальше, чем представлялось, и волнение вытесняется усталостью. Проходя мимо далеко выдающегося в озеро мыса, путешественники видят ещё двух воденяков – уродливые туши до половины выползли на топкий берег. Однажды странное чувство заставляет Стаса оглянуться через левое плечо – и он видит, как у самой поверхности проплывает неправдоподобно огромная щука. От башки с «рогами» до кончика хвоста – метров десять. По спине пробегает холодок, но вскоре страх уступает место любопытству; Стас вспоминает, что недавно слышал или читал, будто щуки «бессмертны». То есть, у них нет механизма старения и саморазрушения организма. Конечно, реально бессмертных среди них нет, рано или поздно они погибают – от ран, болезней или паразитов, но, если щуке повезёт, она может прожить не одну сотню лет. Надо будет потом у отца спросить.
Последние метры – кажется, что комяга вообще не движется. Наконец, она мягко втыкается в дно. Отец выходит на берег со швартовочным канатом и привязывает его к столбу. Рядом, причаленные к столбам, покачиваются на воде два челна и такая же комяга.
– Пошли, – говорит отец, вскидывает на плечи мешок, ружьё и поднимается в гору. Влад и Стас следуют за ним.
– А нас ждут? – вырывается у Стаса вопрос, крутившийся в голове всю дорогу.
– Как раз к завтраку успеем, – отвечает старший брат.
Они проходят мимо флегматичных коров, пасущихся на склоне. Их тёмно-рыжий господин и повелитель поднимает чубатую башку, увенчанную огромными кривыми рогами, вглядывается в людей и делает несколько шагов в их сторону. От мерного «туп, туп, туп» Стас, который прежде не видел быков так близко, испытывает острое желание дать стрекача – именно это выражение из каких-то замшелых книжек приходит ему на ум. Но старшие идут, не обращая никакого внимание на быка, и Стас успокаивается. А бык, видя, что чужаки удаляются, возвращается к трапезе.
Они подходят к частоколу, ограждающему усадьбу. На заточенные брёвна трёхметровой длины то тут, то там насажены звериные черепа – медвежьи, волчьи, рысьи, а два напоминают реконструированный череп смилодона, который Стас видел в музее. Правда, этот череп настоящий. Воротные столбы покрыты резными узорами, которые вдобавок выкрашены. По столбам вьётся зелёный хмель, гуляют бурые волки с крыльями, летают золотые птицы, и над этим деревянным миром сияет бегущее солнце.
А венчают воротные столбы два человеческих черепа.
Здесь они смотрятся так… не то чтобы мирно, но настолько естественно, что Стас не чувствует ни страха, ни отвращения.
Возле ворот висит на цепочке бронзовое било. Отец берёт в руку колотушку, которая так же висит на цепочке, и трижды размеренно ударяет в центр бронзового диска.
Приятный низкий звук плывёт в воздухе.
Через минуту в левой створке ворот открывается калитка, и из неё выходит осанистый мужик.
Хозяин усадьбы похож на героя исторического фильма. На нём просторная рубаха из белёного льна, по вороту, обшлагам и подолу украшенная затейливой вышивкой, серые суконные шаровары, заправленные в сапоги ручной выделки. Он подпоясан кожаным ремешком; на правом боку висит небольшой ножик в потёртых деревянных ножнах. Поверх сорочки накинута овчинная безрукавка, отороченная красными и зелёными лентами, на голове – шляпа, сплетённая из ивовых прутьев. Стас вспоминает, как она называется: брыль.
Лицом хозяин усадьбы и вправду похож на маму – насколько можно разобрать, потому что половину лица закрывает густейшая рыжая борода. По здешним обычаям, бороды отпускают только те мужики, у которых уже есть внуки.
– Доброго здравия, батько Некрас! – чинно и размеренно произносит отец и, прижав сжатую в кулак правую ладонь к сердцу, кланяется. Вернее, наклоняет голову и задерживает на секунду.
Хозяин усадьбы улыбается в бороду и кивает в ответ. После этого они с отцом обнимаются.
– Здрав будь, Ингорь! – он произносит имя отца на здешний манер.
– Доброго здравия, дедушка, – немного вразнобой говорят мальчишки. Дед треплет Влада по плечу.
– Владко! Ну, здравствуй! Вчера ещё вовсе пострелёнок был, а тут ишь как вымахал! Впору невесту тебе подыскивать!
– Время идёт, дедушка! – говорит польщённый до малиновых ушей «жених». – Где быстрее, где медленнее.
– А ты, значит, Стасько будешь? – поворачивается дед к младшему.
– Я, дедушка, – отвечает Стас. Голос дрожит от волнения.
– А боязно немного, а, парень? – подмигивает дед. – Ничего. Это не беда, человек ко всему новому с опаской подходит. Главное – страху не покориться, в узде его держать… От же мне удачи привалило – уже внуков двое, и большие оба, да внучка подрастает. Как там Светланка?
– Осенью учиться пойдёт, – отвечает отец.
– Добро. Ну что, гости дорогие, проходьте в дом, вам-то, небось, йисть охота?
– Не то слово, батько Некрас!
От ворот к крыльцу – и дальше, во двор, к хозяйственным строениям – ведёт дорога, выложенная тёсаными досками. Войдя в дом, все снимают шапки.
– Здорово ночевали! – повторяют мальчишки вслед за отцом.
– Слава Богам! – отвечает грузная женщина в вышитой рубахе из белёной домоткани, с подоткнутым клетчатым передником. Стас вспоминает, что эта штука называется «понёва». Такие же понёвы – только клетки другие, попроще – на двух старших девчонках, которые помогают накрыть на стол. – Стасько, внучок, что дичишься, ровно неродной! Не стой, как деревянный, сидай, зараз йисть будем! В лесу вам богато сил потребуется.
Садиться где попало тут не полагается. Во главе стола, под полкой-божницей с резными идолами восседает сухой и длинный, как трость, узколицый старик с седой бородой по грудь. Это прадед Ждан. Когда-то он сам был старейшиной, но десять лет назад его застигла буря на озере, лодку разбило о камень, сам он сломал всё, что можно сломать. Ждан выжил и даже не обезножел, однако передал главенство в роду сметливому среднему сыну – деду Некрасу. Но до сих пор его слово – непререкаемый приговор для Кресева. Старик наклоняет голову в ответ на поклоны гостей. По правую руку от него садится дед, справа от деда – парень двумя годами старше Влада: сын, наследник. Только за ним садится отец. Потом Влад и Стас. Потом двое мальчишек-погодков, восьми и девяти лет.