Владимир Титов – Лесное лихо (страница 8)
…Через некоторое время бледный до зелени пан Микалай, полностью одетый, при сабле и пистолях, вышел во двор. На крыльце он столкнулся с тем самым лихим стрелком, что вмешался в его спор с паном Чарнецким. Пахолок шарахнулся в испуге, а шляхтич, который всё понял, презрительно дёрнул щекой и прошёл мимо.
Еще через некоторое время он ехал по сельской улице, провожаемый опасливыми взглядами мужиков и баб, которые уже прослышали о том, что случилось в поповском дворе. Происшествие обрастало слухами, один другого страшнее и чудеснее. Ребятишки, держась на почтительном расстоянии, бежали следом за рыцарем.
…Что отец Александр был прав, стало ясно ещё до того, как пан Микалай доехал до леса. Его мутило, голову пронзала тошнотворная боль. Вновь наплывал волнами могучий гул, заглушая звуки явного мира. Микалай искусал до крови губы, пытаясь во что бы то ни стало не провалиться в забытье, которое для него сейчас означает смерть. Но не столько пугала его смерть, сколько опасность не исполнить задуманное – не отыскать Ванду. Он безразлично смотрел на коней отряда пана Чарнецкого, потерявших всадников и жмущихся возле опушки, точно стадо глупых коров. Он отметил про себя, что в пуще, должно быть, случилось что-то страшное. Но он уже пересек ту черту, за которой человек боится чего-либо.
Лес принял рыцаря в пушистые ледяные объятия, отсекая от людского мира. Микалай ехал по следам, оставленным предшественниками, пока его конь не встал, как вкопанный, а потом и не попятился, храпя и вскидывая задом. Микалай, поморщившись от нахлынувшей головной боли, слез с седла и усмехнулся своей неловкости. «Слава Богу, что ни одна живая душа не видит меня сейчас, – подумал он. – Дед столетний, изрубленный в сотнях сражений, и тот бы двигался резвее…»
Он пошагал по стёжке, которой прошли люди Чарнецкого, а прежде них – безутешная Ванда, бежавшая куда глаза глядят. Чудный звон, доносившийся отовсюду и ниоткуда, звучал то громче, то тише, и Микалай сам не заметил, как улыбается этой странной музыке. «Слушай нас, человече, – молвили колокольцы, – Открой свою душу песне, что слагают наши неживые голоса. Забудь горе, забудь печали, забудь радость и все заботы. Останься здесь, среди пушистого инея и стылого покоя»…
Микалай увидел стоящего впереди человека и на всякий случай положил руку на саблю. Он узнал одного из пахолков пана Чарнецкого. Видать, и сам пан Чарнецкий неподалеку. Добре. Значит, удастся довести дело до конца.
– Эй, любезный! Где пан твой? Увидал меня да в кусты отлучился? – задиристо окликнул Микалай ваяра. Тот повернулся к нему, и рыцарь едва не подался назад при виде неживого стылого лица.
– Иди, пане, как идёшь, мимо судьбы не пройдёшь, – без выражения ответил пахолок.
– Шутки шутить вздумал? – нахмурился Микалай.
– Отшутили мы своё, пане Микалаю. Мы тут все мёртвые. Посмотри, вот трупы наши вдоль стёжки лежат.
Микалай сморгнул и увидел, что перед ним и впрямь лежит в снегу труп с белым бесстрастным лицом. Черты лица были точь-в-точь как у того пахолка, с которым он только что разговаривал. Даже неживая, навеки застывшая усмешка под рыжими усами. Через десять саженей он увидел ещё одно тело в снегу, ещё дальше – два разом. Микалай вздохнул, снял шапку, перекрестился и пошёл дальше. «Мало мне Чарнецкого – и нечистая сила против меня, – думал он. – Господи, Пресвятая Богородица, Миколай Чудотворец, ангел мой добрый, укрепите дух мой и руку мою. Предки мои, не дайте мне осрамиться, помогите быть достойным шляхтича с крови и кости… Чтоб секла моя сабля всякого человека, зверя лютого и нежить поганую…» Звон наплывал со всех сторон и пел страшную чарующую песню, от которой путались слова молитвы, а в голову лезла срамная нелепица. Странные образы, притягивающие и пугающие, мелькали между опушённых инеем веток. Мерещилось, будто деревья кружатся, покачиваются и с лёгкими поклонами отстраняются с дороги.
– А ну, покажись, нежить лесная! – Микалай остановился и вынул саблю. – Переведаемся по-рыцарски, если не боишься!
Колокольчики отозвались тихим насмешливым звоном.
Впереди показался просвет. Микалай, сам не зная почему, прибавил шагу – и выбежал на поляну.
Первое, что он увидел, было кровавое пятно, шириной в конскую шкуру. Рыцарь подошёл ближе и вытащил из толщи снега утонувшие в ней саблю да пистоль пана Сбыслава Чарнецкого. Поодаль лежала бобровая шапка, выпачканная в крови. Больше ничего.
Вздохнул пан Микалай, снял шапку и поклонился месту, где его соперник принял последний бой и лютую смерть.
– Вот, значит, как, – проговорил он. Оглянулся вокруг – и истомлённые болью глаза вспыхнули от радостного изумления.
– Ванда?
– Уммрррр! – послышалось с высоты, и молодого шляхтича ожог хищный нелюдской взгляд.
* * *
Услышав в зимнем лесу нежный звон колокольчиков – когда, кажется, лёгкий ветерок играет с тонкими прозрачными сосульками, или звенит сам перемороженный воздух – не ходите на звук.
Потому что звук этот сулит неведомую смерть.
Многие ходили за ним, да никто не вернулся.
Грибная охота
За овальным входом в дольмен – непроглядный, всепоглощающий мрак. Но идти надо.
– Стас, вперёд! – Отец кладёт руку на плечо младшего сына, то ли ободряя, то ли подталкивая. Стас кивает и, пригнув голову, ныряет в каменный зев.
Внутри дольмена царит кромешная тьма и могильная тишина. Стас слышит то, чего не слышал прежде никогда – собственное дыхание и стук крови в висках. Рюкзак со снаряжением и ружьё, с которыми он только что протопал полтора километра по лесу и даже не вспотел, вдруг кажутся неимоверно тяжёлыми. Когда накатывает паника, мальчишка вспоминает, что ему говорил отец: «Ни о чём не думай. Просто иди. Я двадцать раз проходил, Влад проходил, и ты пройдёшь».
Стараясь ни о чём не думать, Стас поворачивает направо. Шаг, другой – пальцы упираются в стену. Здесь повернуть налево. Три шага между двух стен, которые вот-вот сдвинутся и расплющат тебя («ни о чём нее думай!!!»). Кажется, воздух в дольмене становится густым, и ты вязнешь в нём, как муха в варенье («просто иди!»). Опять стена. Направо… А вот и он, овальный лаз почти в рост человека. То есть не взрослого, а такого, как Стас, парня двенадцати лет. Есть! Получилось! Прошёл!
Бледный, задыхающийся от волнения Стас кубарем выкатывается из каменного окна на дно балки.
– С прибытием! – Влад помогает ему подняться и порывисто обнимает. Он старше на три года и выше на голову, сложением уже напоминает молодого мужика, а не мальчишку, и потому в обычное время относится к Стасу этак насмешливо-покровительственно. Но сейчас по Владу видно, что он волновался не меньше, чем младший.
Через полминуты из окна дольмена выходит отец.
– Ну как? – спрашивает он.
– Нормально, – отвечает Влад.
Стас, сердце которого колотится как после катания на «американских горках», находит в себе силы кивнуть.
Отец ни голосом, ни движением не выдаёт волнения, только глаза заметно построжели.
Стас оглядывается по сторонам. Крутые стены балки. Кусты. Ручеёк шелестит. Пахнет землёй, прелыми листьями, раздавленной под сапогами осокой, лишайником на стволе опасно накренившейся осины. Кажется, запахи здесь чувствуются лучше, чем с другой стороны. Точно из воздуха пропала некая безвкусная часть, мешающая обонять окружающее, и даже воздух стал прозрачнее, словно с глаз спала пелена. Или просто так кажется. А в общем – ничего особенного. Даже обидно немного.
– Что, мелочь, ждёшь, когда жар-птица пролетит? – Влад толкает брата в бок. Стас смущённо фыркает, потому что старший угадал тайные мысли.
Эта грибная охота у Стаса первая. Сегодня они поднялись до света; мама и шестилетняя Светланка ещё спали. Несколько часов ехали на джипе от деревни до леса, потом шли без дорог по лесу и тащили на себе снаряжение. Потом спустились в глубокую мрачную балку и шли сквозь заросли и бурелом к дольмену – нагромождению каменных плит.
Отец говорил, что Каменные Ворота – самая трудная часть пути. Но теперь они позади.
Балка выводит путников к лесной речке. Метрах в пятидесяти лежит противоположный берег, так же заросший ивняком. На «их» берегу на двух вётлах устроен крытый настил, на котором покоится чудная лодка. Она состоит из двух длинных долблёнок, а между долблёнками – неширокий, метра полтора, мостик из странных с виду досок. Отец объясняет, что эти доски не пиленые, а тёсаные. Здесь вообще предпочитают обходиться без пил, которые лохматят древесные волокна, отчего дерево сильнее впитывает влагу и быстрее гниёт. А лодки называются «комяги»18. Смешное слово, такое же тяжёлое и неуклюжее, как и сама лодка.
Путники привязывают мешки к дощатому мостику и сталкивают лодку на воду. Стас торопится влезть в комягу, но отец его останавливает.
– Эй, парень! Правило номер раз – никогда не входи в лодку без весла! Речка вроде и не быстрая, а всё равно охнуть не успеешь, как унесёт. А ладошками против течения не угребёшь.
Отец первым поднимается на настил «комяги» и удерживает лодку на месте, упершись в речное дно шестом. Следом за ним залезают мальчишки, и корабль отправляется в плавание.
Влад и Стас стоят по бортам и работают вёслами. Отец то гребёт, то берёт шест и отталкивается от дна. Комяга ходко бежит вниз по течению.