Владимир Титов – Лесное лихо (страница 24)

Смерть посмотрела на пленников оценивающе.

– Двох забагато. Нам одного досить, – негромко сказала она.

– Я думаю, краще цього рудого товстуна списати, – сказала красноволосая.

– Тому що тоби молодесенький більше подобається? – Смерть усмехнулась краешком губ.

Красноволосая фыркнула:

– Тому що молодесенького ще можливо використати як ходока, панi Гуятунь, а жирна гнида від обробки відразу здохне… – ответила она.

Солдат, хотя и был напуган, удивился. Ему рассказывали (шёпотом и оглядываясь), что нечисть говорит с людьми так, что они её понимают. А тут – странно: говорят вроде по-людски, а всё же как-то не так. Смысл ускользает – как мальки, которых они, ещё мальчишками, ловили, когда купались в речке.

– Добре, – сказал Смерть. Посмотрела на красноволосую, потом на её полуголую товарку слева от себя, и повелительно махнула руками.

Обе младшие ведьмы шагнули к ар-Пигиди. Красноволосая подцепила пальчиком господина абира под подбородок и заставила подняться. Абир задрожал; красноволосая улыбнулась, и при виде её улыбки пленник закоченел: у ведьмы были звериные клыки. Вдобавок нежить, словно почувствовав, что его пугает, приоткрыла рот и проворно высунула длинный раздвоенный язык.

Из груди господина абира вырвался сиплый вздох. Красноволосая, продолжая улыбаться, разорвала одежду у него на груди. Прижала левую ладонь напротив сердца, прислушалась и ударила по ней кулачком правой. Раз и другой – в такт биению сердца ар-Пигиди. И снова – раз-два. Раз-два.

Темноволосая взмахнула палкой и ударила по диску. Послышался сдвоенный гулкий удар. Ведьма принялась стучать в бубен в такт ударам кулачка красноволосой. Раз-два. Раз-два. Раз-два.

Удары ускорялись. Красноволосая стучала по груди своей жертвы почти непрерывно, а однотонная песня бубна слилась в однообразный вой. Солдат с ужасом смотрел на господина абира – тот побледнел, по его лицу стекал пот, пальцы жирных рук посинели и зримо стали тоньше. Красноволосая выбивала на его груди сумасшедший ритм, заставляя сердце пленника биться с несвойственной ему скоростью. Сама она часто дышала, её глаза блестели, на висках выступили бисеринки пота.

Достопочтенный ар-Пигиди икнул и так и замер с искривлённым ртом. Из уголка губ на грудь потянулась нитка жёлтой слюны. Красноволосая ведьма убрала ладонь и несильно стукнула абира кулачком по груди. Одновременно с ней темноволосая с размаху ударила в бубен – прямо в середину застывшего чёрного вихря. Ар-Пигиди дёрнулся. Из ноздрей у него показались две струйки крови.

Кровь скопилась на выбритой верхней губе, и две маслянистые капли упали на дорогу. Красноволосая ведьма хихикнула, как девчонка, и толкнула ар-Пигиди ладошкой.

Абир – точнее, его мёртвое тело, покинутое душой – бухнулся на дорогу.

– Добре, – повторила главная ведьма. Солдат с трудом понимал их птичий язык, но догадался, что эта тварь с телом юной девушки и глазами тысячелетнего дьявола здесь главная. – Зараз почнемо справжню працю.

Она взглянула в глаза солдату и жестом велела ему подняться. Солдат встал, с трудом распрямляя затёкшие ноги. Ведьмы обступили его: темноволосая и красноволосая по бокам, старшая ведьма поднесла ладони вплотную к его лицу, и он ощутил жар и покалывание, будто прижал к обеим щекам железные щётки.

Красноволосая достала из поясной сумочки бронзово блеснувшую металлическую улитку и прижала к губам. Ударом пальца она добыла из улитки дрожащий, насмешливый звук. Ему откликнулся гулкий удар бубна.

– Смотри на меня! Слушай меня!.. – неожиданно внятно сказала беловолосая старшая ведьма. Солдат вперился в бесцветные глаза ведьмы. В них не было ничего, кроме ужаса, холода и смерти, но отвести взгляда он не мог. Он слушал её монотонный напевный голос, оттеняемый рокотом бубна и металлическим мяуканьем варгана. Он не понимал ни слова, хотя ведьма говорила с ним на нормальном языке. Несколько раз его голову сковывало от боли, хотя ведьма к нему даже не прикасалась… кажется. Страх пропал вместе с меркнущим сознанием. Остался только голос. Единственный в мире, любимый, повелевающий голос, который был всегда, до его рождения, до рождения отца его отца, до начала мира, и который будет звучать вечно.

Иди и убей. Иди и Убей! ИДИ И УБЕЙ!!!

…Дикие охотники, только что перестрелявшие из луков и арбалетов полсотни солдат, вооружённых штурмовыми винтовками и неплохо умеющих воевать, держались на почтительном расстоянии от трёх женщин, «вооружённых» бубном и варганом… и чем-то ещё, о чём старались лишний раз не вспоминать.

– Ты как хочешь, Беларь, – тихо сказал кряжистый «куст» бородатому воину, – но, как по мне, то эти ваши эльфийские приёмы войны… – он вздохнул и страдальчески поморщился, хотя под маской это было не видно.

– Десяти автоматчиков и пары РПГ хватило бы за глаза, – полуутвердительно сказал Беларь.

– Десяток – это слишком жирно. Забагато, как выражается милейшая пани Гуятунь, – сказал «куст». – Много меньше. Я бы со своими щенками спровадил это стадо в пекло. И не убежал бы ни один.

Беларь кивнул.

– Полсотни дохлых тушек… или те же полсотни, да ещё десятки тысяч, трясущихся от страха, пугающихся дверного скрипа и собственной тени. Простой и понятный враг – или ожившая страшная сказка… Есть разница?

«Куст» ничего не сказал.

Трижды гулко и сильно ударил бубен. Беловолосая старшая ведьма трижды резко выбросила раскрытые ладони в лицо солдата. Солдат корчился в такт её пассам. Его лицо жалобно скривилось, будто здоровый парень хотел расплакаться, как малыш. Он дёрнулся, как кукла на ниточках. Ведьмы расступились. Солдат повернулся и, загребая правой ногой, быстро поковылял по дороге в направлении города.

Три ведьмы смотрели ему вслед и ласково улыбались, блестя клыками. На пути солдатика лежали две деревеньки. Их населению сегодня предстоит незабываемое развлечение – массовый забег от молодого здорового ходока. Это сейчас он ковыляет, как паралитик, а как только какой-нибудь простак поздоровается с ним, или спросит его «Что случилось?», или «Ты кто?», как в выжженных мозгах запустится программа – ИДИ И УБЕЙ! Ходоки рвут всё живое, до чего они могут дотянуться. Конечно, найдётся какой-нибудь храбрец, который расшибёт «бесноватому» головушку, но до того солдатик успеет выпустить требуху дюжине соплеменников. А может, и двум дюжинам…

Беларь тронул за плечо своего собеседника, наряженного кустом, и указал на опрокинутую машину.

– Эта колымага проваляется здесь лет десять-пятнадцать, пока не проржавеет насквозь, и ни одна сволочь не посмеет её тронуть, – сказал он. – И ещё что-то мне подсказывает – эта дорога скоро зарастёт лесом.

«Куст» экономно кивнул. Он думал о чём-то своём.

– Уходим, – спокойно сказал Беларь. Он сказал негромко, но его приказ слышали все. Включая пикетчиков, которые оседлали дорогу в километре от места бойни – дварфы-технари делали для альвов простые, но компактные и надёжные рации.

Жуткое воинство растворилось в окружающих дорогу зарослях – молча и быстро, так же, как и появилось из них.

Беларь оглянулся на троицу ведьм и качнул головой, приглашая последовать за собой. Старшая ведьма отрицательно покачала головой, ласково улыбаясь. Вместе с двумя товарками она обогнула машину и пропала из виду.

И можно было побиться об заклад, что, обойдя машину со всех сторон, самый внимательный следопыт не обнаружил бы никаких следов присутствия трёх женщин, не говоря уж о них самих.

Не женщин. Ведьм.

– Вот и славно. Пускай мисс Инфаркт и фрау Инсульт идут своей дорогой, – проворчал себе под нос «куст».

– Любезный Артур, наши дороги не раз сойдутся, пересекутся, сольются и разбегутся, как в дивном узоре, как волны на море, – нараспев проговорила старшая ведьма, выходя навстречу ему из-за берёзы, где ей быть не полагалось – ведь буквально только что её видели в двадцати метрах оттуда. Она прошла мимо двух вождей, пересекла по диагонали дорогу, на которой уже почти незаметны были пятна крови, свернула за ясень на противоположной обочине и исчезла.

* * *

В полночь жители деревни, где днём ар-Пигиди творил правосудие, услышали тихий вой, означающий приближение Дикой Охоты, несущейся на мёртвых конях. Люди крепко-накрепко затворились в домах и шёпотом читали запретные заклятья, которые должны умилостивить духов. И почти до самого утра людям не давала спать странная песня без слов – однообразная, напоминающая вой ветра, шипение и придушенный вой. В ней переплетались отчаяние, безысходность и злорадное предвкушение. Слушая тоскливые стенания, люди тряслись от страха, каждое мгновение ожидая смерти – или чего-то похуже. Конечно, в запертый дом ночным гостям хода нет – но об это как-то лучше думать днём, при свете солнца, а не ночью, под вой мёртвой глотки. Особенно, если накануне казнили дьяволопоклонника, который перед смертью проклял земляков!

Утром благочестивые жители, пришедшие в храм на молитву, были изумлены и напуганы. При входе неподвижно сидел достопочтенный ар-Пигиди, протягивая руку, точно нищий. Он был мёртв. Это видели все – кроме старосты. В то утро староста до храма не дошёл. Когда он открыл дверь, то увидел, что у него на крыльце сидит проклятый Джафраэль и ухмыляется обугленным черепом. Староста вскрикнул от ужаса, схватился за сердце, упал и больше не поднялся.