Владимир Титов – Лесное лихо (страница 26)

Но здесь не слышен смех и стон, во мраке сером город. А я пришёл издалека, чтоб посмотреть на облака, Но, пропустив один закат, пожалуй, двинусь в горы.

Виола восседала на обрубке бревна, скрестив босые ноги, и перебирала струны небольшой гитары с вытянутым грушевидным корпусом.

Мир затянула пелена. Не отпускает от окна, И от бессилия она крадёт у мира краски, Но ток весны в моей крови кричит – борись, стучит – живи! Тоска способна отравить – так сбрось скорее маску!

Пламя костра то пряталось в углях, то вздымалось, добывая из темноты курносое лицо певицы и ниспадающие на плечи тёмные кудри, освещало руки, от кончиков пальцев до плеч покрытые разноцветным узором, вспыхивало длинными огнями на струнах и бросало отблески на полированный корпус.

И я бегу обратно в лес, где мир зелёный не исчез Плевать, что времени в обрез – я буду слушать травы. Там шелестят в земле ростки под гул отравленной реки, Где лес и город так близки… Конечно, люди правы!

Вокруг костра расположились два десятка слушателей – кто сидел, обхватив ноги руками, кто полулежал на траве. Тут был и старый альв с сивой гривой до лопаток, и совсем юная пара – парню не больше пятнадцати, а девушка и того моложе. Тут был Эрик Свежеватель – коренастый бритоголовый бородач, которого недолюбливали за излишнюю даже для альва жестокость, а потому он обычно охотился один. Сейчас он обнимал темноволосую альвинку.

В их бесконечной суете покой познает только тень. Они построили везде загоны и границы. Людей так скоротечны дни, но многочисленны они И неспособны сохранить всё то, что часто снится…

Беларь не без удивления заметил среди слушателей Артура и двух похожих на него парней – сыновья…

Взоры всех были устремлены на Виолу, точно они слушали не только ушами, но и глазами.

Уходит солнце в облака. Бежит из города река. Пусть пропустил я свой закат – рассвет в пути я встречу! Сплетают тропы свой узор. Он жжёт мне ноги; слышен зов Сменилось года колесо… …а впереди – лишь Вечность.

– …Дайте горло промочить! – сказала Виола, когда стихли аплодисменты и возгласы одобрения. Артур поднял деревянный ковш с конской головой, который ходил по кругу, а один из сыновей наполнил его из небольшого бочонка хмельным мёдом. Ковш приплыл по волнам ладоней к юной альвинке – босой и почти обнажённой, если не считать лёгкой туники. Девушка передала ковш из рук в руки Виоле. Та окунула пальцы в напиток, попотчевала душистыми каплями зашипевшие угли, отпила несколько глотков и пустила ковш по кругу. – Беларь, здорово! – Она несколько картинно распахнула объятия. – Привет, Маргошка! О, Альба, а я так и знала, что ты здесь, прелесть моя!

Утончённая блондинка и плотненькая темноволосая девушка, хищная бестия и бродячая певица расцеловались.

– Всё, уйди от меня, умертвие, от тебя тянет падалью! – Виола шутливо оттолкнула Альбу.

– Не больше, чем от тебя! – хохотнула Альба. Она опустилась на землю, подогнув под себя ноги, зная, что каждое её движение заставляет мужские сердца сбиваться с ритма. – Ты ведь творишь песни, обмазавшись тёплой кровью нелюдей!

– Я же скоморох, поющий шаман, мне надо питать своё вдохновение! – ответила Виола. – Так, ладно, налейте чашу менестрелю, и он вам что-нибудь споёт.

Менестрелю немедленно была подана полная чаша. Виола повторила обряд возлияния, хлебнула из ковша и передала его Альбе (та пригубила мёд и пустила его дальше по кругу), посмотрела в чёрное небо, куда улетали искры, чтобы погаснуть и раствориться во мраке. Глубоко вздохнула, вбирая в себя дух самой короткой ночи. Ударила по струнам.

Где новый день я приветил, на рассвете мир соткал пути и дни. Так легко мне дышалось. Всё, что тянет камнем вниз – отбросил прочь, В день новый воспаря. Меня, ликуя, ветер подхватил Вдаль унося сквозь будни в странный мир, что можно видеть лишь весной.

Беларь вполуха слушал пение Виолы и думал о своём, зажав бороду в кулаке…

…Ведь было, было, и по меркам истории – совсем недавно! Рвались к звёздам, открывали тайны мироздания, подчинили себе ещё недавно казавшимся непреодолимым пространство. Создавали новые формы вещества и искусственную жизнь. Болезни, которые когда-то выкашивали целые страны, остались позади, в тягостных воспоминаниях тёмных веков. Невероятно увеличился срок жизни – разумной, бодрой, деятельной, – и личное телесное бессмертие уже не представлялось недостижимой сказкой. Казалось, ещё немного – и люди станут подобны богам…

Почему же всё рухнуло?..

Ветер, ты вырвал из сердца грусть Мир опрокинул, и я не вернусь В города равнодушных серых людей В небе кружусь я, улетая к далёкой звезде.

…Конечно, всё рухнуло не в один миг. Болезнь, подточившая величайшую цивилизацию, развивалась не одно десятилетие. Пожалуй, даже не одно столетие.

Когда-то, в баснословно-далёкие времена, людская жизнь была непредсказуемой и жестокой, но вместе с тем простой и честной. Чтобы выжить и продолжить свой род в мире, полном смертельных опасностей, требовалось быть сметливым, сильным и отважным, обладать несокрушимой волей и быть верным своим. Слабые телом, а больше того – слабые умом и духом были обречены. Так рождался мир.

Благодаря сильным жизнь стала менее опасной. Слабые не просто выживали, но и множились, а умножившись – обрели силу и влияние. Век за веком они внушали людям терпимость к малодушию, глупости и безволию. Они по-обезьяньи забрасывали грязью образ Человека – свободолюбивого хищника и бойца, творца, исследователя, и превозносили откровенное вырождение.

Они делали это не по злому умыслу. Они всего лишь пытались оправдать своё убожество хотя бы в собственных глазах.

А те, чьими титаническими усилиями создавалась цивилизация, были слишком благородны – или слишком благодушны, чтобы вовремя усмотреть угрозу в злобных шёпотках и ответить сокрушительным ударом…

Где странный мир я прочёл по ветру знаки долгого пути, Что дождём по небу, облаками, птичьих росчерками стай. Понял, снова случится что-то важное, лишь только бы найти Слова, чтоб в песни облечь восторг; восторгом став, петь и летать.

…Место низверженных титанов заняли двуногие падальщики; в стаде баранов и кастрированных поросят, в которое обращалась лучшая часть человечества, они сходили за хищников. Их сила заключалась в жестокости и коварстве, верность они понимали как тупую покорность и бездумное следование диким суевериям. Их пророки на словах превозносили труд, но на самом деле превыше всего ценили тупое безделье. Их души были раздавлены с рождения, дерзкая мысль и свободное чувство вызывали у них ужас пополам с отвращением.

Однако у них было существенное отличие от былых творцов солнечной цивилизации: они-то не страдали ни благородством, ни благодушием. Всем несогласным они уготовили только унижение и уничтожение. И поэтому они постепенно захватывали мир. Мир, созданный не ими и не для них.

Конечно, наследники титанов замечали, куда всё катится. Но одни были убаюканы собственным могуществом и были уверены в незыблемости разумного миропорядка. Другие были разобщены, третьи – измельчали и представляли собой жалкую пародию на могущественных предков. А четвёртые – и таких было едва ли не большинство – позволили одурманить себя ложью и сами, вольно или невольно, помогали могильщикам солнечного мира. И, когда они начали спохватываться, что-то изменить уже было невозможно. Как в страшном сне, когда родной дом превращается в кровожадное чудовище, их страны возглавили злобные и мстительные чужаки, законы были переписаны в угоду нелюди с тёмными душами…

Утро и вечер, солнце и тень, Радость от встречи, прожитый день — Всё это в песни снова вплету, Чтоб даже в бездне жить на лету.

…Вначале борьба носила гордое имя Reconquista – «Отвоевание». Правда, скоро в оборот вошло другое наименование: Resistance – «Сопротивление». «Разница не так уж велика, ведь мы всё равно режем на лбу у мертвяков руну Raido!» – шутили весёлые хищники. Разница, конечно, была существенная. Силы были слишком неравны, захватчики не боялись нести большие потери, борьбу с «отродьем безбожных колдунов» считали священной войной, так что чисто военное сопротивление рано или поздно было бы задавлено. Это понимали все.