Владимир Титов – Лесное лихо (страница 23)

Ужас, сковавший его в первые мгновения, рассеялся, как не бывало. Пришла хищная отвага. Зомби или что – против лучшего в батальоне рукопашника, да ещё и с добрым кинжалом в руке, тебе не устоять! Радист несколько раз махнул кинжалом, вынудив противника пятиться и уклоняться – если можно эту гнилушку назвать противником.

И не заметил, как зомби, отклонившись назад, дёрнул своими культяпками – только по запястью что-то ударило справа и слева, и кинжал улетел в сторону. Взбешённый радист ударил гнилую тварь ногой – вернее, хотел ударить, потому что мертвяк с неожиданной ловкостью уклонился. Легко, точно шёл по лесу и убрал голову от ветки. Радист пошёл в атаку, резко выбрасывая ноги – круговой в бедро, круговой с другой ноги в голову, прямой… Мимо, мимо. Радист рыкнул и бросился на противника без затей, надеясь свалить массой тела – он уже думал о демоне как о простом враге из живой плоти и крови. Зомби, маячивший перед глазами, ушёл в сторону, а правое колено вспыхнуло огненной болью. Радист закричал и завалился направо. Падая, он поймал лбом колено противника, и на ковёр из сухой хвои упало бесчувственное тело.

Он пришёл в себя от боли, которая грызла изувеченную ногу. Ещё он почувствовал, как его лицо и живот скребёт что-то колючее. Если бы у него было побольше времени, он бы понял, что мертвяк схватил его за ноги и тащит волоком, не удосужившись перевернуть лицом кверху.

Зомби бросил его ноги, потоптался, шурша хвоей, подхватил радиста под мышки и приподнял над землёй. Затем он резко толкнул его от себя, и радист почувствовал, как ему в спину ударилось что-то острое. Очень сильно ударилось! Зомби приналёг на радиста, и тот увидел, как чуть ниже рёбер куртка у него поднялась колом, мгновенно потемнела от крови и прорвалась. Сквозь прореху просунулся окровавленный обломанный сук.

Боль приходит с опозданием. Он кричит недолго и скоро затихает, уронив голову на грудь и крепко-крепко обхватив пальцами обломанный сук. Его ноги в форменных шнурованных ботинках недолго барабанят по стволу сосны, затем замирают. По неровностям коры стекает кровь.

Мертвяк отошёл на пару шагов, осмотрел дело рук своих, удовлетворённо вздохнул и вытер пот со лба. После чего развернулся и пошёл к дороге.

Навстречу ему попались двое, похожие на него, как братья-близнецы: закутанные в серо-зелёные лохмотья, зеленолицые и зеленорукие. У одного за плечами был длинный лук с неснятой тетивой, у другого – арбалет.

Они тащили за руки и за ноги голый труп солдата.

– Таскать вам – не перетаскать! – ухмыльнулся мертвяк, который наколол на ветку наиба-радиста.

– Жулан, не трынди, иди и таскай. Там их много. Ещё и на твою долю достанется, – сказал арбалетчик.

Вернее, сказала – немного охрипшим, но безусловно девичьим голосом.

Мертвяк хмыкнул и с несвойственной выходцу из могилы резвостью зашагал к дороге. А его товарищи, которые тащили убитого, остановились возле высокой сосны.

– Подойдёт? – полуутвердительно произнёс лучник.

– Высоковато, – покачала головой девушка.

– Зато надёжно, – ответил первый.

– Ну – смотри. Тебе лезть.

Они достали из поясных сумок длинные перчатки и раскатали их до локтей, достали ножи и вдвоём сноровисто нарезали с рук, ног и спины убитого кожаные ремни. Ремни вышли не слишком ровные, но их это мало смущало. Потом лучник размотал свёрнутую кольцом верёвку, обвязал труп подмышками, свободный конец привязал себе к поясу и быстро полез по сосне, цепляясь за обломанные сучья. Ремни, вырезанные из кожи убитого, он прихватил с собой. Скоро верёвка натянулась. Древолаз, который добрался до первой длинной ветки, крякнул и потянул труп кверху.

Подтянув убитого на уровень пятнадцати метров над землёй, зеленоликий древолаз надёжно усадил труп на ветках. Затем прикрутил к веткам обе руки и обе ноги убитого его же собственной кожей. Теперь труп не свалится с дерева даже при сильном ветре – разумеется, до тех пор, пока не истлеет кожа. Странный могильщик взял две оставшиеся кожаные ленты и подвязал нижнюю челюсть убитого, затем обернул голову лентой и привязал её к ветке.

После того, как труп был надёжно закреплён на сосне, могильщик-верхолаз так же ловко спустился на землю.

…Бойня на дороге давно была кончена. Проворные зеленоликие растаскивали трупы в заросли по обе стороны. Там их с помощью ножей освобождали от формы и уносили в лес, где убитых солдат ждало упокоение среди ветвей сосен и берёз. Когда-нибудь случайный путник, которого нужда занесёт на Пустые Холмы, увидит сквозь листву желтеющие человеческие кости. Или столкнётся взглядом с черепом – если ветер уже сбросил чьи-то останки на землю. Вздрогнет путник и со всех ног кинется наутёк – хорошо, если в сухих штанах. Потом, понизив голос и озираясь, будет рассказывать друзьям, как Добрый Народ запутал ему дорогу да завёл в Костяной лес, и что он оттуда еле-еле выбрался. Приврёт, конечно, добавит страшных чудес. Друзья будут над ним посмеиваться – но осторожно. Никто вслух не скажет, что такого не может быть. И ни один не отважится пойти в лес, где мертвецы лазят по деревьям.

…В живых осталось только двое – достопочтенный ар-Пигиди и молодой солдат. Когда стрелы лесных духов одного за другим пронзали его товарищей, он съёжился между двумя трупами, дрожал и вслушивался в неумолимо редеющие выстрелы, крики боли и жуткие короткие свистки. Потом кто-то вздёрнул его за шиворот и подтащили к кунгу, из которого только что извлекли господина абира.

Сейчас пленники сидели на земле, а возле них стояли несколько диких охотников.

Они напоминали ожившие кусты – да, наверное, ими и были, потому что у них из лохмотьев торчали живые ветки. Другие были мертвецами – с грязно-зелёной кожей, тронутой разложением. Был воин, похожий на человека очень большого роста с совершенно белыми волосами, усами и бородой – если бы не острые уши и не звериные клыки, видные, когда он улыбался.

Возле солдата лежал оброненный кем-то карамультук, но он и не пытался им воспользоваться. Он лишь бормотал трясущимися губами заклятье от Дикой Охоты, Хозяев Леса и кладбищенских выползней. Этим словам научила его бабуля, когда ему было десять лет – строго-настрого наказав не произносить эти слова при чужих, потому что за веру в Добрый Народ и большим, и маленьким полагается суровое наказание… Но, видно, добрая старушка что-то перепутала, потому что даже при свете дня заклятья не действовали.

Ну… почти не действовали. Жуткого вида мертвяк, услышав «души немёртвые, прочь летите, сила ночная, мимо ходи, на меня не гляди…», легонько пнул солдата, улыбнулся – от этой улыбки впору было отдать Всевышнему грешную душу – и приложил палец к губам.

Достопочтенный ар-Пигиди смотрел безумными глазами на молчаливую дьявольскую орду. Почему они пришли? Ведь их же не бывает! Почему они молчат? Почему они убили солдат, но его оставили жить? А может, с ними можно договориться? Ведь этот окаянный богоотступник Джафраэль как-то договорился с ними и жил-поживал, пока староста не донёс! А староста донёс потому, что хотел сделать бачой старшего сына Джафраэля, а проклятый мужик не соглашался… ну да, грех, но все мы грешные люди, и сам ар-Пигиди любил отдохнуть от трудов в бане с крепким юным хамам-оглани…

– Будь проклят Всевышний! – завопил он неожиданно для себя, вскакивая. – Будь проклят Отец-Искупитель! Отрекаюсь от Всевышнего, тьфу на него! Все его пророки и святые – говна мышиного не стоят! Прошу о милости Добрый Народ! Отдаю свою душу Тьме!..

Остроухий воин пристально посмотрел на беснующегося ар-Пигиди, и под его тяжёлым взглядом достопочтенный сник и сел в пыль.

– Гуятунь, зараз ваша черга. Розпочайте, – сказал остроухий ведьмак.

Демоны – а их собралось на дороге немало – подались в стороны, и к пленникам неторопливо приблизились три ведьмы.

Первая была темноволосая, краснощёкая, курносая, с пухлыми губами – чёрными, точно у собаки, с выдающимися сиськами и большой задницей, и притом почти голая, если не считать двух полосок чёрной блестящей кожи, обёрнутые вокруг тела: на уровне груди и ниже спины. На ногах – странная обувь из ремешков, оплетающих икры до колена (ни ар-Пигиди, ни молодой солдат ни разу не видели сандалии и не знали этого слова). От щиколоток до середины бёдер по ногам ведьмы вился плющ, наколотый на коже. В руках ведьма держала большой серый диск с неразборчивым рисунком и короткую палку с большим набалдашником.

Другая – стройная, с красными волосами, с левого виска сбритыми до кожи, а с правой стороны – ниспадающими до пояса. От вульгарной товарки она отличалась изысканными аристократическими чертами лица (впрочем, пленники не знали, что значит «аристократический», да и слово «вульгарный» было им неизвестно). Красноволосая была одета в зелёное платье с золотой вышивкой по краям, и обута в мягкие башмачки из коричневой кожи. Тонкую талию подчёркивал узорно вышитый пояс из бурой кожи, к которому были привешены две сумочки и нож.

Третья ведьма, стоявшая посередине, была закутана в чёрный плащ до земли, с низко надвинутым капюшоном. Подойдя к пленникам, она лёгким движением скинула его и осталась в одних сандалиях. Её бледное тело – мускулистое, поджарое тело хищницы, каких не бывает у настоящих женщин – густо покрывал многоцветный рисунок. По рукам, ногам и торсу вился плющ, среди ветвей летали злые птицы, бродили звери неведомой породы – с телом барса и орлиными крыльями. Крылатый воин в странных доспехах, с черепом вместо лица, грозил пылающим мечом. На плечах застыли два синих вихря в пламенных кольцах. Лицо, тёмное от колдовских рисунков, обрамлённое белыми космами, красивое и бесстрастное, представлялось ликом самой Смерти.