Владимир Титов – Лесное лихо (страница 21)
Он развернулся и неверной походкой обкурившегося пошёл прочь.
– Исымбей! – окликнул его Йилтош.
Исымбей обернулся.
– Иси, подожди, мы с тобой! – крикнул Залмун.
– Вы мне оба в хер не упёрлись! – отозвался Исымбей. – Валите! Куда хотите! Домой идите! А я буду искать эту тварь!
– Пошли, Залмун! – тихо сказал Йилтош.
– Обратно? Там… там страшно! – признался Залмун. – Темно! И кто-то в спину дышит…
– А если она за нами сюда придёт?
Залмун задумался.
– Пошли. Только быстро. Когда останавливаешься – страшно очень. Я, если бы не остановился, давно бы убежал.
Спускаться было почему-то ещё труднее, чем подниматься. Они замирали при каждом шорохе – но это лишь ветер гонял мусор по коридорам давно пустующего, одичавшего дома. То и дело им казалось, что они слышат лёгкий топоток, и тогда они стремглав летели вниз, пока кто-то – чаще всего Йилтош – не падал и не расшибал ногу.
Стена выросла перед ними неожиданно. Они выбежали на этаж, обошли чёрный провал в четырёхугольном столбе, но вместо лестницы там была стена.
Потолкались – стена стояла прочно. Прочнее, чем многие стены в этом доме.
– Водит!.. – сквозь слёзы проговорил Залмун.
– Как?.. – спросил Йилтош.
– Она нас водит… Она же из Этих… из Доброго Народа… Она нас не выпустит!
Дикий крик, донёсшийся откуда-то поблизости, был ему ответом.
– Это Исымбей! – выдохнул Залмун. – Она на него напала!
– Надо ему помочь, да? – спросил Йилтош.
– Ага!
Они бросились на крик. Исымбей кричал, что убьёт её – значит, он был ещё жив. Но в его голосе слышалась боль и отчаяние, и это было страшно.
Они скоро нашли его. Исымбей стоял посреди сумрачного коридора и размахивал руками вокруг, будто отгонял мух или дрался с невидимками.
– Иси, мы здесь! – крикнул Залмун. Ему пришлось крикнуть это несколько раз, потому что Исымбей размахивал руками и орал что-то уже совсем неразборчивое, хотя они уже стояли перед ним.
– Он без глаз! – взвизгнул Йилтош.
Исымбей упал на колени и рыдающе захохотал. На месте глаз у него зияли пустые провалы. Вечная Тьма насмешливо смотрела из бывших глаз парня, и это было так жутко, что Залмун и Йилтош, не сговариваясь, бросились бежать.
Спустя вечность Залмун сидел возле нагромождения глыб, где лежало тело Гаджифа, и безмятежно улыбался. Он ничего не помнил и ничего не боялся. Он не помнил, как по приказу Прекрасной Светлой Госпожи высосал глаза у Йилтоша, а потом то же самое проделал с покалеченным Мафекжином. Он не помнил, кто такие Йилтош и Мафекжин, он и своё имя забыл, но помнил чудесный вкус живых глаз. И он хотел почувствовать его ещё.
Он посидел, потом встал и пошёл.
* * *
Все жители деревни собрались на центральной площади. Все – это значит «все», от младенцев, которые сосут материнскую сиську, до стариков, которые не могут подняться с постели. Кто сам не ходит – тех родственники на руках притащили. Такова воля господина абира, да будет милостив к нему Всевышний и Отец-Искупитель. А когда воля начальника подкрепляется прикладами и сапогами солдат, даже самые тупые понимают, что надо делать.
Да и было на что посмотреть. Не каждый день местным земледельцам доводилось видеть настоящие машины. Даже сборщик налогов приезжал из города на конной повозке. А такого чуда не видали даже те, кто по торговым или иным делам выезжал далеко за пределы деревни: большая, как дом, о двадцати колёсах на пяти осях, пятнистая, как жаба, и кузов был закрыт железным колпаком с окошками. На этой машине приехали двадцать солдат со скорострельными карамультуками, офицер, господин абир ар-Пигиди и двое стражей-телохранителей.
Приехали не просто так – судить мерзкого колдуна и дьяволопоклоника Джафраэля. Подсудимый стоял на коленях посреди площади, босой, с непокрытой головой, в изорванной одежде. Одежда была разорвана не потому, что его били – зачем бить того, кто уже, считай, мёртв? Просто преступник должен стоять перед судьями в жалком виде – так полагается. Рядом с преступником стояли два солдата.
Господин абир ар-Пигиди сидел на складном стуле под тентом. По бокам от него, чуть позади, стояли стражи. За спиной у них выстроились солдаты – десяток, остальных офицер отрядил на посты. Сам офицер тоже сидел на стуле под тентом. Наиб читал ярлык, в котором были указаны вины Джафраэля:
– …Никем не принуждаемый, по своей злой воле отверг Всевышнего и Отца-Искупителя и святых и пророков истинной веры, и служил дьяволу, да будет он побит камнями, и устроил в лесу ферму, где растил проклятых в Книге нечистых свиней, и приносил их в жертву проклятым демонам, коих не существует и коих суеверные нечестивцы зовут «Добрым Народом», и распространял среди честных трудящихся лживые и богомерзкие байки об этих демонах, и был уличён в преступлении своём благочестивыми людьми и приведён к справедливому суду народного государства. А сейчас, если богоотступник и дьяволопоклонник может что-то добавить, всемилостивейший господин абир дозволяет ничтожному преступнику говорить.
Джафраэль, всё это время смотревший в землю, поднял лицо, повернулся на абира, на солдат, оглянулся на толпу соседей – и покачал головой.
– Всё это ложь, – произнёс он. – И тот, кто это всё придумал… – он сглотнул, – пусть подавится своим дерьмом.
Абир ар-Пигиди погладил недлинную рыжую бороду. Ни один мускул не дрогнул на его бледном одутловатом лице. Казалось, слова богоотступника доставляют ему удовольствие.
– Повесить, – негромко сказал он – но его слова услышали все.
Офицер отдал негромкую команду. Солдаты притащили три длинных бревна и составили из них пирамидку, связав цепью их тонкие концы на высоте двух человеческих ростов. Осуждённого дьяволопоклонника повалили на землю и туго спеленали верёвками, потом подтащили за ноги к пирамидке. Наиб крепко опутал ноги дьяволопоклонника цепью, потом перекинул свободный конец через перекрестье брёвен и подтянул тело преступника повыше. Джафраэль повис вниз головой, сипло дыша и скрипя зубами. Деревенские, радостно гомоня, притащили хворост – столько, что можно было сплести из него небольшой дом. Или, наоборот, сжечь дом.
Хворост набросали под казнённого, плеснули масла и подожгли.
Когда первые языки пламени коснулись головы преступника, и его волосы и борода вспыхнули, толпа огласилась радостным воем.
– Будьте вы прокляты! – закричал Джафраэль. – Будьте вы все прокляты! Чтоб вас всех забрали Хозяева Ночи!
Соседи отвечали ему радостным улюлюканьем и наперебой славили Всевышнего.
Казнь продолжалась несколько часов. Потом господин абир велел прекратить подкладывать новый хворост. Костёр скоро прогорел, только по углям время от времени перебегали шаловливые огненные бесенята, когда сверху падали капли жира. Труп богоотступника висел чёрным мешком, распространяя запах жареного.
Ар-Пигиди поднял ладонь. Воцарилась тишина.
– Объявляю великую милость, – сказал он, и снова звуки его негромкого голоса разнеслись над притихшей толпой. – Деревня заплатит за богомерзкого дьяволопоклонника Джафраэля штраф – сто тысяч динаров. А ещё пятьдесят тысяч – в счёт судебных издержек, итого – сто пятьдесят тысяч. Эти деньги примет казна народного государства и раздаст малоимущим. Для уплаты разрешается продать имущество справедливо казнённого преступника, а также продать в рабство его жену и детей. Объявляю, что до тех пор, пока названная сумма не будет выплачена полностью, труп справедливо казнённого богоотступника будет висеть здесь, и тот, кто прикоснётся к нему, разделит его судьбу. А после выплаты всей суммы труп надлежит выбросить на съедение диким зверям. И да пребудет с вами благословение Всевышнего, Отца-Искупителя и всех святых и пророков!
Деревенские громко закричали, славя Всевышнего и храбрых ревнителей веры, что защищают простых людей от нечестивцев.
Завершив судебные дела, военные во главе с абиром забрались в машину и, не мешкая, уехали.
Не то чтобы господин абир боялся задерживаться в деревне, где только что свершил суд. Просто дорога до города была долгой, и он рассчитывал вернуться до захода солнца. Зачем время попусту терять?
Дорога от деревни до города лежала через пустоши – холмы, поросшие редколесьем. Их так и называют – Пустые Холмы. Что-то дикое и недоброе есть в этом названии и в самом месте, неспроста эти двадцать пять километров считают опасным куском дороги. Бывало, что одинокие путники пропадали в Пустых Холмах даже днём.
Но что может угрожать роте солдат, да ещё и на бронированной машине? Они пролетят пустоши и не заметят, а там – земли другого селения, и ещё одного, а дальше и город. Но всё равно солдаты сидели возле бойниц с карамультуками наизготовку, пристально глядя в проносящиеся мимо заросли.
Автомобиль перевалил вершину холма и покатился вниз, к мосту через реку. Хороший, надёжный мост. Его только в прошлом году ремонтировали. И дорога хорошая, надёжная. И бояться нечего…
– Ну-ка, сбавь… – приказал офицер – он сидел в кабине, рядом с водителем. – Гонишь сильно. Мы так кувырком полетим.
Он никак не ожидал, что в ответ на его приказ водитель завопит, как тот дьяволопоклонник, которого подвесили над костром, и схватится за лицо.
– Что? – крикнул офицер, хватаясь за руль.
– Зелёные глаза! – рыдающим голосом выкрикнул водитель.
Офицер попытался выровнять вильнувшую машину, но опоздал: машина опрокинулась на правый бок, затем перевернулась на крышу. Скрежет металла заглушили вопли ужаса и боли, несущиеся из десантного отсека. Машина, будто подумав, легла на левый бок и больше не кувыркалась.