Владимир Титов – Лесное лихо (страница 18)

Мальчишки только глаза вытаращили от страха и любопытства.

– А ещё было дело, – продолжает Гурим. – Жил-был гончар, и у него с женой был один-единственный сын. Дерзкий, непослушный, всё баловался, работать не хотел, родителям грубил. А они его любили, потому что он у них был один. А как-то раз он такое удумал: подстерёг, когда отец отлучился, да и наложил кучу говна ему в глину.

Хохочут мальчишки.

– Пришёл гончар работать, сел, стал глину месить, а глина воняет. Что такое? Узнал, чьё дело, и сына впервые в жизни выпорол. А потом говорит: «Мы тебя кормим-поим, работать не заставляем, а ты вон что творишь! Пошёл вон! Чтоб тебя нечистые взяли!» Сын разревелся, как девка, зелёные сопли пустил, да и ушёл. И до вечера где-то пропадал. Вот уже и ночь на дворе, а сына всё нет. Гончар беспокоится – что такое, никогда не было, чтобы его мальчишка до темноты гулял, он ведь трусоват был, в погреб боялся спуститься, думал, что его там земляной чёрт схватит! А тут его нет и нет. Пошёл искать по соседям – не нашёл. Три дня, три ночи ничего не делал, не ел, не спал – ходил по окрестностям да щенка своего искал. И всё без толку. Домой пошёл. Идёт и плачет. Хоть и негодный был сын, а всё-таки сын, единственный. А навстречу ему идёт старуха. Не поздоровалась, в глаза посмотрела, да и говорит: «Ты, что ли, сына ищешь?» «А ты, говорит гончар, откуда знаешь, почтенная? Ищу, говорит, да, видно, уже не найду». «Уж я-то знаю, говорит старуха. Я всё про всех знаю. Сына твоего Ночная Сила забрала по твоему слову. А если попросишь – вернёт. Делай, как я скажу». Рассказала старуха, что делать, топнула ногой и пропала. А гончар домой пошёл. А в полночь взял лучшего барана, тысячу динаров денег, вышел на перекрёсток, там разделся догола, барана зарезал, кровь его смешал с пеплом и натёрся, надел на голову дырявый горшок, деньги вокруг себя разбросал – всё сделал, как старуха велела. А потом встал на колени и говорит: «Добрый Народ, Ночные Хозяева, проклинаю Всевышнего – да, так прямо и сказал! – вас прошу: верните сопляка моего! Хоть косточки отдайте, чтобы похоронить!» Тут поднялся вихрь, завыло, засвистело, и страшный голос загремел: «Как сказал – так и будет! Иди домой, гончар, да смотри, не споткнись!» Гончар перепугался, как был, побежал домой. А на пороге обо что-то споткнулся. Зажгли свет и видят: лежат возле порога кости его сына пропавшего. Вот так. А попросил бы, чтобы вернули живого – вернули бы.

– А я слышал, кто живой от нечистых возвращается – тот всё равно порченный! – говорит Ханза. – Пацаны рассказывали, один лесоруб в лесу заблудился и зашёл в Костяной Лес, где на деревьях скелеты сидят. Там его мертвец покусал, лесоруб с ума сошёл, пришёл ночью в свою деревню и стал всех жрать, а с детьми грязные вещи делал. Отец, что такое грязные вещи?

– Это когда тебя имеют, как девчонку, только в задницу! – хохочет Хазын, за что немедленно получает пощёчину от отца.

– Думай, что говоришь! – рычит Гурим. – А ну-ка, оба спать сейчас же! И не сметь бояться, а то выдеру! Не бойтесь, пацаны, – говорит он помягче. – Это всё сказки. Ничего такого не бывает.

Рыбаки засыпают под бескрайним небом. Младший Гыбир спит между отцом и старшим братом. Под утро Гурим просыпается от сильного запаха копчёной рыбы. Он поворачивает голову. Так и есть – на месте Ханзы лежит жайын.

– Хазын! – зовёт Гурим. – Хазын, да проснись же!

Хазын просыпается и таращит глаза на жайына.

– Вот мелюзга! – бормочет он. – Шуточки ему, чтоб его забрали!.. Эй, Гыбир!

– Гыбир! – зовёт Гурим.

Младший не отзывается. Отец и старший поднялись, чтобы идти на поиски, но искать пришлось недолго.

– …Ы-ы-ы! – мычит Хазын, стоя возле коптильни. Глаза у него белые, как у варёной рыбы, челюсть прыгает, из открытого рта тянется нитка слюны.

Гурим бросается к коптильне, где вечером лежал огромный жайын – и солнце меркнет в его глазах. Вместо рыбы на решётке лежит голый Гыбир, выпотрошенный и проткнутый насквозь палкой, как рыба, которую коптят.

Гурим вспоминает то, что ему когда-то шептали старшие, оглядываясь по сторонам: «Никогда не говори, будто Их не бывает. Даже в шутку. Даже не думай так. Особенно ночью. Не любит это Добрый Народ. Наказать может». А потом его сознание меркнет, и он забывает всё – жену, дом, забывает, как ловил рыбу, забывает страшную смерть младшего сына, забывает, как его зовут, и почти забывает человеческую речь.

Он помнит одно.

Никогда нельзя сомневаться в могуществе Доброго Народа.

Он будет говорить это всем, пока его сознание не померкнет окончательно, и он не перестанет существовать. Но останется его сын – поседевший в двенадцать лет, заикающийся и подволакивающий левую ногу. И он тоже – пока его не повесят за распространение богопротивных слухов – будет рассказывать всем, как наказывают Ночные Хозяева тех, кто не верит в их силу.

* * *

Это игра такая – лазать по развалинам мёртвого города, искать разные странные штуки, вздрагивать от скрипов и шорохов, а потом рассказывать мелюзге про кровожадных диких зверей, или призраков, или чудовищ (которых, конечно же, победили). Иной герой-путешественник такого наврёт, что самому не по себе станет, а уж маленькие слушатели и вовсе обревутся со страху. Отцы, если узнают, могут и выпороть – не так чтобы очень сильно, сами ведь когда-то были пацанами и бегали в мёртвый город – но чувствительно. Всё же мёртвый город – это не шутки, там опасно. Конечно, ни волков, ни медведей, ни других крупных зверей там можно не опасаться – не любят они мёртвые города. А вот на змею налететь, или гнездо шершней невзначай сковырнуть – это запросто. Или просто свалишься куда-нибудь в яму и не вылезешь. Или в высоком доме со стены упадёшь. А стены там – у-у-у! Как скалы на юге (правда, никто из горожан не видел эти скалы, но, если старики сказали, значит, так оно и есть). Смотреть вверх, так шапка падает! Говорят, эти дома мало-помалу разрушаются, а в старые времена были ещё выше. Но и сейчас они – выше самой высокой храмовой башни. Если забраться на вершину – видно далеко-далеко вокруг!

Вот только пока залезешь на вершину – семь потов сойдёт. От усталости. И ещё семь раз по семь – от страха. Ступишь на лестницу, обросшую мхом и травой, а кое-где и низенькими корявыми деревцами – а она держится на соплях. Или идёшь-идёшь, поднимаешься, а её бац! – и нет. Обрывается. Надо идти к другой лестнице по тёмному коридору, где отовсюду свисает паутина и плесень, каменный пол завален отколовшимися глыбами и всяким мусором, под ногами нет-нет да и шныряют змеи и крысы, а из светлых проёмов по бокам коридора, кажется, кто-то смотрит в спину тяжёлым, липким взглядом… А пол под тобой пошатывается! Но настоящий мужчина – он ведь ничего не боится!..

А ещё в мёртвом городе бывает… всякое. На самом деле бывает. Потому что мёртвые города когда-то построили безбожные колдуны. И, хотя колдунов давно перебили ревнители веры, путешественники стараются держаться кучкой. А, как только солнце склоняется к закату – торопятся домой. Мало весёлого – ночевать среди развалин, где по ночам наверняка шатаются тени прежних хозяев и всякая нечисть.

Но до ночи ещё далеко, и полдюжины храбрецов в возрасте от десяти до четырнадцати лет уселись на горячий камень прямо посреди бывшей улицы, жуют захваченные из дома лепёшки и болтают о чудесах, которые они видели во время прежних походов в мёртвый город.

– Вот там, – чёрный Исымбей махнул рукой, – есть дом разрушенный. Большой дом был, а сейчас одни камни. А под ним ход в подвал. Я туда как-то раз залез с факелом…

– Это когда же было? – подозрительно спросил Гаджиф. – Что-то не припомню! – Они с Исымбеем друзья и соперники. Потому что Гаджиф – самый старший и самый сильный, и он по праву верховодит в компании. А Исымбей хоть и моложе, но ловкий в драке и наглый, и хочет сам стать вожаком. Поэтому Гаджиф его постоянно осаживает. А Исымбей как будто не замечает, что бесит старшего, только лыбится постоянно. Они, чернокожие, постоянно зубы показывают.

– Вас тогда не было, – отмахнулся Исымбей. – Я с одним Абдрахомом вдвоём пошёл. Помнишь, Абди?

– Ага! – братишка Исымбея кивнул, хотя, конечно, ничего такого не было. Но если старший брат сказал «Помнишь?», надо сказать «Да».

– Вот, мы лазили, долго лазили, ничего путёвого не нашли. Хотели домой идти. А тут сопляк мне говорит: Исымбей, видишь, нора?

– Ага! Точно! – уже более уверенно подтвердил младший.

– Я говорю: вижу. А он мне: а давай туда залезем! А я говорю: а давай, если не боишься! Ну, мы и залезли. Я факел зажёг. Мы залезли, а там вот такая здоровая комната с косым потолком. Там, где мы слезли – нормальный, во такой, а у края – низкий-низкий, ползти надо. Мы проползли. А там дальше – коридор, черным-черно, совсем ничего не видно…

– А я говорю: Исымбей, пошли дальше, если не боишься! – встрял мелкий.

– Ну да! – улыбнулся Исымбей, не забывая, впрочем, отвесить мелкому подзатыльник, чтобы не перебивал старшего. – Идём так. Темно, только факел. Идём так, долго идём, свернули раз направо, два налево, и слышим… – рассказчик таинственно понизил голос: – за спиной – туп-туп-туп… туп-туп-туп… Будто кто-то на трёх ногах ковыляет. Оборачиваюсь – никого. А тут Абди визжит – «Да он на потолке, над тобой!»