Владимир Титов – Лесное лихо (страница 16)
– Это они, – сказал один из слушателей – костлявый, морщинистый, с клочковатой бородёнкой и вытекшим левым глазом.
– Кто «они» -то? – грубо, чтобы скрыть невольный испуг, спросил третий.
–
– Говорят, когда-то это была их земля, пока свет Истинной Веры не загнал этих демонов в пустоши, под землю, в леса и гнилые болота… – прошептал плотный бородач.
– Ты поосторожнее, давай, что ли…
– А что?
– А я вам сейчас объясню, «что»! – раздался поблизости четвёртый голос – ясный и властный. Трое собеседников подпрыгнули. Возле них стоял крепкий подтянутый мужчина, в котором всё было среднее. Средний возраст, средний рост, среднее, незапоминающееся лицо, средней длины борода, средняя одежда – такую можно увидеть и на горожанине, и не деревенском выходце, и на бедняке, который принарядился, и на богаче, который по какой-то прихоти решил незаметно вмешаться в толпу простых людей. Всё было среднее и обыкновенное. Необыкновенным был только взгляд – умный, хищный, цепкий.
Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы узнать сотрудника Корпуса Стражей Божественного Закона и Благоденствия Народного Государства.
Трое собеседников поняли, кто перед ними, ещё до того, как незнакомец отвернул полу куртки и показал блеснувший на солнце жетон – два золотистых меча на тёмной эмали. И все три болтуна разом ощутили слабость в ногах. А кривой так разволновался, что на его шароварах появилось тёмное пятно.
– Кто тут разносит гнусные и богопротивные небылицы про «добрый народ»? У кого язык совсем длинный? Кому укоротить?
– Господин! – вперёд выступил бородач, который рассказывал про случай на Гуляханском базаре. – Я – Эли, механик, у меня своя мастерская, у меня чинит свою машину сам господин судья… А эти двое – просто шли по своим делам! Они меня не знают, я их впервые вижу! Мы ничего, господин…
– Вот господин судья и решит, что с тобой делать, – «успокоил» его страж. – Пошли со мной.
– Господин!!!
Страж отцепил от пояса короткую плеть и хлестнул поперёк лица механика Эли. Тот только зажмурился, но не посмел ни отвернуться, ни закрыться руками. Через лоб, нос и щёку лёг пухлый рубец, быстро набухающий кровью. Страж при этом хранил равнодушно-брезгливое выражение лица.
– Пошли со мной все трое, – спокойно сказал страж.
Через три дня все трое кричали под палками на городской площади. Господин судья – да будет милостив к нему Всевышний и Отец-Искупитель! – назначил каждому богохульнику по двадцать ударов. Проведя три дня в тюрьме без пищи и воды в ожидании справедливого суда, они были рады, что отделались так легко. За распространение богопротивных небылиц можно было лишиться языка, а тот, кто их слушал и не донёс, лишался ушей. Но жена механика Эли привела господину судье свою среднюю дочь, Зумрук, которой недавно сровнялось одиннадцать лет. Расцветающая красота и стыдливый пыл девственной красавицы растопили бы ледяную гору, не говоря уж о сердце добрейшего господина судьи. И, разумеется, он снизошёл к слабости Эли и не стал карать его чересчур сурово. Ведь механик Эли – простой честный работяга, а не какой-то бездельник-подстрекатель и не злодей-дьяволопоклонник. Если он ошибся – он заслуживает отеческого внушения, и не более того…
Правда, когда механик вернулся домой и оклемался после заслуженного наказания, он с удивлением обнаружил, что никто не хочет идти в его мастерскую. Пришлось с убытком продать инструменты, включая двух рабов-помощников, и отпустить вольного работника. А сам Эли пошёл работать носильщиком на базар. А через некоторое время Всевышний явил ему свою милость – господин судья развёлся с Зумрук, и она вернулась в родительский дом, а вскоре её взял второй женой старшина базарных носильщиков. А старшина сделал своего зятя своим помощником, и с тех пор у бывшего механика Эли была не жизнь, а сладкая хурма – до того дня, пока он не обезножел от переноски тяжёлых тюков.
* * *
Самое неприятное место в мире – это, конечно, лес поздней осенью, за неделю до снега. Листья облетели и гниют на земле, певчие птицы улетели на юг, а прочие лесные твари, кажется, стараются без нужды не покидать убежища. Хуже осеннего леса может быть только осенний лес безлунной ночью. Непроглядная тьма, пронизывающий сырой холод, грязь, вой ветра и костяной шелест голых веток, похожих на руки скелетов – что более красноречиво напоминает грешным сынам Адама о смерти, угасании, распаде?
Ясно, что добрый благочестивый человек не пойдёт в такое время в лес. И сыро, и холодно, и мерзко, и страшно: так и чудится, что из-за каждого дерева выглядывают полусгнившие лица, светятся мёртвые глаза, тянутся костяные руки…
Простой человек чувствует себя в ночном лесу неуютно. Другое дело – те, кто Тьму и Смерть сами в свои души пустили.
Шесть теней, с головы до ног закутанных в тёмные накидки, пробирались по лесу. Пятеро шли сами, и шестой путник, явно, тащился не по своей воле. Если бы в лесу было посветлее, можно было бы рассмотреть, что у него на голове мешок, и что он туго связан. Ему оставили несвязанными только ноги, чтобы он мог ковылять сам – не тащить же его на руках!
Вскоре деревья стали попадаться реже, да и те – низенькие, кривые и чахлые. Странное шествие вышло к болоту. Под ногами зачавкало. Путники – все, кроме связанного пленника – ощупывали дорогу посохами.
Наконец, шедший впереди взмахнул рукой, и процессия остановилась.
Четверо путников стали торопливо развязывать своего пленника. Вот распутаны верёвки, с шорохом сполз через голову мешок. Девушка – на вид совсем молоденькая, лет пятнадцати – хватает ртом воздух и испуганно оглядывается.
Путник, что шёл впереди, сделал несколько чавкающих шагов и встал напротив девчонки.
– Ждут тебя Болотные Хозяева! – прозвучал хриплый женский голос.
Девчонка отчаянно рванулась в сторону. Поздно! Четыре пары рук схватили её. Пока двое держали пленницу, двое других срывали с неё одежду; по отдельным тихим выкрикам можно догадаться, что все участники этой драмы – женщины.
Скоро дрожащая пленница была раздета донага. Две молчаливые спутницы, лица которых оставались в тени из-за низко надвинутых на лица капюшонов, крепко держали её за локти, хотя она и не думала сопротивляться и даже кричать. Она тихо всхлипывала и выбивала зубами дробь.
Женщина, управлявшая этим странным ритуалом, схватила пленницу жёсткими пальцами за подбородок и заставила поднять голову. Несколько мгновений они смотрели друг на друга – похитительница и жертва. Затем похитительница прильнула губами к губам ошарашенной пленницы. Девушка замычала – скорее испуганно, чем протестующе, и ей ответил стон тёмной страсти, который издала её насильница.
Распорядительница ритуала опустилась на одно колено и одарила чувственными поцелуями соски пленницы, а потом надолго припала к её лону. Пленница, которую трясло от холода и от незнакомых ощущений, сбивалась с дыхания и слепо водила глазами по сторонам – будто вместо предзимнего болота видела диковинную страну, где на багрово-чёрных лугах раскачиваются фиолетовые цветы, и ветер приносит нездешние ощущения.
Она задрожала и закричала на весь лес.
Насильница поднялась, тяжело дыша, и накинула ременную удавку на шею своей жертвы, обессилевшей от всего происходящего.
Короткая борьба – даже не сопротивление мыслящего существа, а агония живого мяса, которое боится прекращения жизни – и вот тело девушки бессильно обвисает в руках убийц. Из уголка рта у неё стекает струйка крови, которая кажется чёрной в ночном мраке, изо рта лезет распухший язык, глазки выпучены – словно девчонка в последний момент увидела, нет, узрела Великое Непостижимое и умерла, оказавшись не в силах осознать Его…
Убийцы положили труп на волглую болотную почву и встали вокруг. Через несколько мгновений они подняли её за руки и за ноги и принялись раскачивать.
– Болотные Хозяева, Добрый Народ, примите нашу жертву! – мерно говорила распорядительница, и остальные четверо повторяли за нею. – Повелители Ночи, будьте к нам милостивы! Из Тьмы приходим, и во Тьму уходим, покоряемся Тьме и служим Неизъяснимому!..
Завершив заклятье, они швырнули труп в болото. Бледное тело мелькнуло в темноте, перевернулось в полёте и шлёпнулось в болотное «окно». Отражение тёмного неба разбилось, послышался жирный шлепок, и болотная жижа поглотила мёртвую девушку.
…Это началось давно. В то время ещё не родилась нынешняя распорядительница обряда, и ещё была юной девушкой её прапрабабушка. Однажды летом на их деревню обрушилась беда. Неведомая сила мучила скотину, выдаивала не молоко – кровь. Посевы гибли на корню, одно за другим усыхали плодовые деревья. Людей по ночам мучили дурные сны; некоторые скоро стали бояться спать и сошли с ума от бессонницы. А поутру напуганные жители видели, как деревню окружают полосы выгоревшей пожелтелой травы, складывающиеся в загадочные узоры.
Две семьи тогда бросили хозяйство и бежали куда глаза глядят. Одни на машине – богатые были – другие на арбе. Недалеко убежали. Через несколько дней арбу нашли в десяти километрах, машину – чуть дальше. Куда девались люди – непонятно. То есть очень даже понятно, но об этом боялись даже думать. Арба сгнила давно, а перержавевший кузов машины, говорят, ещё стоит возле моста через Мендересли. А всё потому, говорят знающие люди, что, переезжая мост, глава семьи оглянулся. А этого делать нельзя. По тому мосту больше не ездят, новый сделали, в трёх километрах от старого.