Владимир Титов – Хождение за три моря (страница 9)

– А вы любите фуа-гра?

– А что это?

Хозяйка молча влезла в Тимофея глазами, будто только заметила его присутствие.

– Вы сколько уже в Париже?

– Четвертый год.

– Чем же вы тут занимались?..

Чем я занимаюсь? С радостью себе ответил бы на этот вопрос. Хотелось бы исключительно работой. Но бесконечные скачки эти по городам… «Чего ты мечешься. Все самое чудесное – дома».

Двери распахиваются, горохом рассыпается по двору малышня: с криками, визгом, вприпрыжку. Робко выходит мальчик, останавливается и как впервые смотрит на мир. У меня сжимается все внутри. «Этот маленький комочек в такой смешной шапочке его, его сын»! Мне хочется не подходить, стоять так, любоваться этой трогательной беззащитностью. Но жалость пересиливает, подхожу, приседаю и хватаю в охапку дорогой кусочек самого себя. А еще раньше.

Ночь: медленно, занудно пищит дверь в спальню. Мы слышим, просыпаемся. У кровати просто стоит, молча, маленький наш котенок.

– Что случилось? – спрашивает мать.

Он не скулит, не плачет, но столько муки в глазах.

– Чесается, – показывает, смешно выворачивая руку.

Мы укладываем его между собой.

Какая на душе сладость: ты защитил свою кроху от злых комаров, но как хотелось бы прыгнуть за тебя в бой с тиграми.

Был действительно такой миг, вспоминать страшно и стыдно.

Как сильнодействующий психотропный элемент, как смерч влетел, отравил сознание. Старшему тогда было тринадцать, младшему девять. По вагону метро с дикими выкриками, дикого тоже вида двигались двое здоровых парней, на ровном месте задираясь к пассажирам: ну просто жаждой горели затеять драку. У таких нередко и ножички по карманам. Остановившись перед женщиной, один стал выделывать странные кренделя у нее перед лицом, будто хотел схватить за нос. Та застыла как каменная. Дальше мужику отвесили по затылку такую затрещину – тот согнулся до колен. Шляпа его покатилась по полу, между рядов, и т. д. в том же духе.

Мы сидели вместе, в ряд. У старшего на коленках плеер. И тут, как вспышка во мне – дикое это желание, чтоб кто-то из этих выхватил у сына плеер. Желание броситься, грызть этого урода зубами (другим способом с таким мне не справиться). Глаза у меня, видимо, горели в момент их приближения не меньше, чем у них.

Они прошли мимо.

Когда выскочила ядовитая игла, стало жутко стыдно; страшно подумать, что могло из этого выйти, страшно стало за детей.

Дом – это много, много счастья. Первый по-настоящему теплый майский день. Николь в замечательном воздушном летнем платье: широкое, длинное, на ходу играет волной. Рядом я с коляской. Старший – ему уже пять, тоже сбоку ухватился, он знает, что коляску мы катим вместе. Идем в парк. Не идем – шествуем торжественным маршем, и на нас смотрит и завидует весь мир.

Или много позже. Трое, в ряд на диване с тарелками макарон на коленках перед экраном – футбол! Напротив, за столом мать семейства. Украдкой любуется троицей. Я перехватываю этот взгляд, тоже незаметно.

– Мужики… – загадочно, неясно кому, говорит она вслух. И на лице ее столько счастья, тихой такой, беспричинной радости.

Случались и чудеса.

Не разлепив глаз, я слышу, Николь хлопнула дверью, повела сына в детский сад. Сон наваливается снова. Но что-то мешает. Просыпаюсь и, не открывая глаз, вслушиваюсь в пустоту. Знаю, в квартире никого. И все же что-то не то. Открываю глаза, и… – прямо над головой у меня большие синие глаза. Смотрят. Девочка, увидев, что я проснулся, медленно отходит от кровати, начинает бродить по квартире. «Я же слышал, как ушла Николь. Как ребенок мог попасть в квартиру, кто она?»

– Что за кукла тут ходит по дому? – спрашиваю, когда возвращается Николь.

– Дочка моя. Ты что, не знал, что у меня и дочка есть?

– А-а-а-а, ну тогда все в порядке, а то уж думал галлюцинации.

Знакомая Николь из соседнего дома не успевала отвезти дочку в ясли, потом бежать на работу. И по утрам теперь, на время появлялась у нас синеглазая девочка.

Записки Тимофея

В те же годы появился и другой, можно сказать, настоящий друг. (Я тут все о детстве, но ведь в этом деле важен первый толчок, какой он будет?..) Да, друг, значит. Был он такого же возраста, как и тот. Мне тринадцать, а уж ему семнадцать. Взрослый уже малый. Он уж учился в художественном училище. Сразу отмечу (пока не забыл), закончил училище он через двенадцать лет, когда решил, что какой-никакой диплом ему все же нужен. Но это потом. А когда мы сошлись, он меня заражал своим творческим задором. Задор, правда, был в основном словесным. Но красивый, черт возьми. Мы таскались по музеям, ездили за город пейзажи писать. Но больше любил он поговорить: о художниках, об искусстве, о грандиозных своих планах.

Как потом уже понял я, весь он был скроен из банального фетишизма. Был у него период – рассказывал он – когда воскресным днем выходил он на улицу (где взял-то?) в белой косоворотке навыпуск, подвязанном веревочкой, и через плечо ящик с красками – этюдник, тяжелый даже пустой. Выходил просто погулять.

– А ящик зачем? – спрашивал я.

– Как, видно же сразу – художник идет.

Когда мы подружились, стиль был уже другой. Не только в обычные будни, но даже в поездки за город писать пейзаж был он в костюме: идеально отглаженные брюки, белоснежная рубашка, галстук, конечно, из рукавов скрипящие крахмалом манжеты с блестящими запонками. «Художник, – говорил он, – интеллигент и выглядеть должен всегда соответственно». И лез по грязи, апрельской лесной топи в туфлях зеркального блеска.

Захожу к нему вечером. Сидит в темноте со свечкой. Свечка в бронзовом подсвечнике. В руке гусиное перо.

– Стихи пишу. В училище не пошел.

– А чего в темноте?

– Стихи писать можно только при свечах и только гусиным пером.

– Как Пушкин?

– Так, поэтому и стихи у него такие, настоящие.

Знавал и другую такую же поэтессу. Та, по ее словам, писать могла исключительно придя в модное кафе, где модная того времени шпана собиралась. Садилась за одинокий столик, брала стаканчик вина сухого и начинала «творить». Задумчивый вид загадочной затворницы должен был возбуждать любопытство толкущихся бездельников, и они без перебоя липли к ее столу. В других условиях вдохновение ее не посещало.

В целом он был веселый парень, и на детском уровне с ним было интересно. Обстоятельства снова столкнули нас уже во взрослом возрасте. Встретившись случайно, он предложил за городом на пару снять дом под мастерскую. Точнее, часть дома, две большие смежные комнаты. Хозяйка, одинокая женщина, занимала маленькую комнату в другом крыле дома. Плата назначена была более чем скромная, я согласился.

Самым неожиданным в новом мире оказалось то, что он представлял себе этот мир как вечный праздник, фестиваль искусств. Что люди со всего света съехались сюда заняться высоким искусством. А уж что касается своих соплеменников – тут никаких сомнений, – всё это избранные люди, прибыли реализовать свои возвышенные творческие замыслы. Трудно было вообразить другие причины.

Оказалось, это многомиллионная толпа определенного свойства людей, жаждущих недостающего им на Родине комфорта. С кем только не приходилось сталкиваться. Мелкие жулики, аферисты разных мастей, барышни спецназначения, бессмысленные мечтатели, искатели приключений и просто сумасшедшие.

Трудно представить, каким образом в России мог он иметь какое-либо общение с людьми настолько чуждыми, неинтересными, непонятными ему. А тут приходилось и по одним дорогам ходить, и стоять рядом, а бывало, и за одним столом сидеть. И не хочешь, наслушаешься их рассказов.

… – Мой-то на стройке в Москве работал. Французы, когда «Космос» строили, так не только специалистов, но и работяг своих навезли. Вот мой-то как раз из этих. Я тогда в «Варшаве» официанткой трудилась. Они гудели там с компанией. Натрескались до свинячки. А мой-то, Эрик, – грохнулся на пол и давай на четвереньках меж столов ползать, танец изображал. Ну, думаю, хорош, надо брать. Он вообще зашибал будь здоров, за что и выперли с работы. Не, думаю, такого упускать нельзя: дом свой в Париже – особняк (!), машина какая-то навороченная и еще много чего всякого. Тут я, крепко так, в руки его взяла; до свадьбы чтоб доработал, а там, думаю, гуляй как хочешь, – все, что положено мне, мое будет.

Так, привозит, значит, он меня в Париж, прямо в дом свой. Действительно, отдельный дом, с садом даже. Правда, под боком самой загруженной магистрали в городе, окружной – Переферик этот самый. Ну, ничего, думаю, – не по голове же они едут. А добрались уж к ночи. За день намотались – жуть. Шмотки бросили, я в ванну отмокать, расслабиться. Легла, пены напустила, расслабляюсь. Гляжу, потолок черный. Повнимательней-то уперлась глазами, а там… мать моя, звезды. Оказывается полдома без крыши, без потолка. И дом-то, оказывается, не его. Он влез просто туда, считая, что дом брошенный. Машина с наворотами. Такими наворотами, что с трудом заводилась, еще с большим трудом ездила. Месяца через три явились хозяева и нас выперли. Но уж три эти месяца я ни в чем себе не отказывала, какие-то деньги все-таки он заработал. На завтрак я себе багет, не стандартный, а толстый такой, разрезала вдоль и одну половину намазывала маслом и сыром толщиной в палец, вторую еще толще паштетом. Обед, ужин тоже нехилые и между ними перекусоны всякие. В общем за три месяца эти, я всегда-то нехуденькой была, при росте сто шестьдесят четыре весила восемьдесят пять, а тут до ста восемнадцати набрала. Это я уж потом слегка с лица спала, как с дураком этим разбежались. Но документы на год он мне все ж сделал. Теперь у меня уж на десять лет.