Владимир Титов – Хождение за три моря (страница 11)
В другой раз, проходя узкой улочкой старого Марэ, его окликнули. Обернулся – подбоченясь у двери стояла высокая старуха, та самая галеристка.
– Привет, – сказала так, как если бы они общались каждый день. – Далеко идешь?
– Просто иду.
– А я тут живу. Заходи, – и, не дожидаясь ответа, стала подниматься по лестнице.
Все там было помпезно, величественно. Дом шестнадцатого века, потолки высоченные. Стены сплошь увешаны картинами, как малышками, так и размеров громадных. Еще более громадны были имена тех, кто висел на этих стенах, – генералы, нет, генералиссимусы изобразительного искусства двадцатого века.
Старуха усадила его за стол, достала бутылку виски, большие, тяжелые стаканы.
– Я не пью, – робко запротестовал Тимофей.
– Ну, уж со мной-то не получится, – и бухнула сразу по хорошей дозе.
Маленькой девочке в далекой от больших городов деревеньке среди бразильских джунглей отец принес чудо техники – радиоприемник. Не игрушку забавы ради, а необходимый предмет для ее образования. Повзрослев, отправилась за тысячи километров в Сан-Пауло, в университет. Там сошлась с художниками, влюбилась в изобразительное искусство. А вскоре отправилась и через океан, в Париж, в Сорбонну. С собой она прихватила работы друзей своих, бразильских художников, носилась с ними где только могла. Высокая, с гордым профилем красавица развила бурную деятельность и вскоре стала своей во всех высших кругах парижского (считай, мирового) артистического мира. Среди ее друзей оказались киты изобразительного искусства. Вот теперь и висели их подношения на этих стенах. Благодаря ей вышли на мировой уровень и многие латиноамериканцы.
Жизнь старухи (Тимофей заслушался) – был захватывающий роман, с ее многочисленными романами.
Позже появилась и новая, солидная галерея. Незамедлительно он получил приглашение на выставку, но, не успевая сводить концы с концами, выставка без конца откладывалась – так и не состоялась. Но на юге, в замке, где она создала свой музей, повисли, конечно, и его работы.
Записки Тимофея
Позвонил однажды человек, сказал, что видел в одном доме его рисунок, хотел познакомиться. Оказался он совсем молодым человеком. Как потом выяснилось, принадлежал он к одной из самых знаменитых французских аристократических фамилий. Дед его был национальным героем Первой мировой. Отец просто довольно богатым человеком.
– Я, – говорил он, – недавно закончил университет и хочу посвятить жизнь искусству, дать новое его понимание. Считаю, что современное искусство заблудилось, идет не в ту сторону. И то, что вы делаете, как раз соответствует моей идее.
(Потом Тимофей пришел к пониманию, что соответствовать чьей-то идее – это тяжелая ноша.)
Купил две большие картины, которые заняли место в отеле, одном из многих по всей Франции, принадлежавших его отцу.
Ален (его имя) стал бывать чуть ли не каждую неделю, его интересовал каждый этап работы. Однажды он заявил, что хотел бы Тимофею каждый месяц выдавать определенную сумму.
– Зачем? – Тимофей испугался.
– Ну как… чтоб вы не были ни в чем стеснены, у вас двое детей, чтоб вы могли не задумываясь тратить на материалы столько, сколько понадобится. Не думать, что необходимо зарабатывать на нужды семьи.
– Нет, нет, нет, Ален, нам вполне хватает. Это у нас – две табуретки, сломанный стул – стиль жизни такой, вокзальный.
Ален был расстроен, но давить не стал. На самом деле деньги не помешали бы, но тут, как ни крути, накладываются некие обязательства, чего Тимофей страшился пуще огня.
В марте рассыпалась цветами парижская весна, прохладная по обычаю. Желтыми солнечными клубами вспыхнули повсюду какие-то кустарники: такие яркие, пышные, сразу сломали зимнюю однообразную серость.
Ален привел Тимофея в большое помещение со стеклянной крышей.
– Вот, с октября открываю тут галерею. Я набрал команду художников, соответствующих моему направлению, и собираюсь за сезон провести десять выставок.
Показывал фото с их работ. Глаза его вспыхивали, пускался анализировать каждого.
– Но все же, скажу вам, – больше всего меня интересуют ваши работы. Поэтому я хотел бы открыть галерею вашей выставкой. Октябрь устраивает?..
Отношения их с Аленом выстраивались так, что Ален не спрашивал о планах Тимофея, ни прежних, ни будущих. Он предлагал свои. Тимофей слушал. Ален не ставил никаких жестких условий, не интересовался, связан ли Тимофей с другими галереями. Тимофей же считал глупым попусту хвалиться имеющимися предложениями, когда не спрашивают, если это не противоречит предложениям Алена.
Между тем с крупной берлинской галереей подписан был контракт на выставку, на февраль следующего года, и работы для выставки находились уже в Берлине. Кроме того, еще до знакомства с Аленом Тимофей задумал поездку в Нью-Йорк. Никаких противоречий тут не было, Тимофей без колебаний принял предложение Алена. Последней этой встречей поставлены были все точки над «I», а вскоре Тимофей отправился за океан.
В Нью-Йорке был бум. И конечно же Тимофею интересно было оказаться там: примерить и на себя это одеяло. И что же? И там оказался неожиданный успех. Он не строил никаких планов, задача была показать и получить оценку. В результате приглашений на выставки оказалась целая обойма.
Опять головная боль.
Сам Нью-Йорк восьмидесятых представлял собой картину интересную. Роскошные улицы, по которым шагают башни-великаны во всем своем блеске и величии, обрываются вдруг и продолжают свой ход заваленными баррикадами мусора. Вдрызг разбитые по всему городу дороги. Проезжая по знаменитой
Тимофею нравится этот безумный ералаш. Как художественная форма. Отдельный интерес представляли машины. Наряду с дорогими, лучших мировых марок или отечественных лимузинов – как корабли (при виде такого чудовища Тимофея всякий раз посещала мысль, не раз видел в кино: как пассажиры такого салона не спеша тянут маленькими наперсточками вкусный ликер, как это удается по таким дорогам?) – шныряют раскуроченные телеги. С побитыми боками, это в порядке вещей; без лобовых стекол, без капота. Или так, через дыры, ломом пробитыми, капот прихвачен гигантским амбарным замком. Машины без дверей, машины без бампера и т. д. Если машина едет, значит на ней ездят.
В одной галерее получил Тимофей заманчивое предложение. Старик, владелец галереи, как потом узнал Тимофей, многие мировые звезды вышли из-под его руки, – настоящий «монстр». Сам он утверждал, что он «сделал» все современное американское искусство. Но простим старику его заблуждение за истинные его заслуги.
Итак, Тимофей с двумя помощниками держали развернутые из рулона холсты. Легендарный старик долго, внимательно разглядывал работы, Тимофей – старика. Наконец тот заговорил. Вначале прошелся, а как же иначе, по именам, коих он возвеличил, затем к делу:
– Поздравляю, превосходно. Я могу сделать вам выставку через два года, до того все время расписано.
Тимофею показался такой срок нереальным, забыв, что берлинская выставка была назначена за год вперед, причем вставили Тимофея в середину очереди, кого-то подвинув.
– Главное, – продолжал старик, – чтоб эти замечательные вещи не уезжали из Америки, все должно оставаться здесь. Сделаем так: вы надевайте холсты на подрамники, находите квартиру в хорошем месте и недалеко, делаете там экспозицию, как будет все готово, сообщайте мне адрес. И, если уж вам так неймется, но лучше, если бы все же остались в Нью-Йорке, – поезжайте в свою Европу, а я буду водить туда коллекционеров, прессу и т. д. За два эти года серьезную работу проделать надо, подготовить публику к вашей выставке. Они придут смотреть уже известного, интересующего их художника. Итак, желаю удачи, не тяните с этим делом, и как все будет готово, жду вас у себя.
Тонкая игла шпиля вскинулась к небу, затертая меж громад даун-тауна, угрожающих раздавить ее, ничуть не теряет своего величия и кажется еще более хрупкой и изящной. Тимофей взял кусок пиццы и пристроился среди сидящей толпы. Полдень, кажется, весь даун-таун вылез из своих нор. Со скамейками в этом городе туго. Тимофей пристроился на свободный камень, жадно стал рвать зубами обжигающее тесто. «Удачное место, – отметил Тимофей, – скрыто от палящего солнца и присесть можно. То-то тут людей не проломиться». А на чем это он уселся, интересно? Глянул между ног и обнаружил могильную плиту. Господи, неловко-то как. Он встал, соображая, куда можно направиться, но обратил внимание, что все могильные плиты как мухами усижены были жующими свои сандвичи. Тимофей опустился на свое место.