Владимир Титов – Хождение за три моря (страница 10)

Записки Тимофея

Как и в детстве, так и теперь каждый день говорилось: как вот он сейчас развернется и сокрушит горы. Но вся его энергия уходила на приуготовление совершения подвигов.

Прежде всего он взялся за хозяйскую мебель. Мебели было много, когда-то жила там большая семья. Хозяйка сказала, что все лишнее можно убрать на пустовавший второй этаж. Но лишней мебели он не обнаружил, нашел лишь ее не вполне функциональной. Большой овальной формы стол человек на восемь с гнутыми ножками укоротил в половину. У большого дивана имелись высокие боковые стенки фигурной формы, в виде набегавшей волны. Стенки были отпилены, соединены вместе – получилась непонятной, залихватской формы плоскость, к которой были приделаны обрубки ног от большого стола. Вышел второй стол. Из-за оригинальной формы трудно было найти ему место.

Когда я застал его в очередной раз с пилой в руке, на вопрос мой: «Что делаешь, мебель-то хозяйская»?» – Он невозмутимо ответил: «Она ей не нужна». Был изящный ломберный столик с инкрустированным верхом. Столик распилен был пополам по диагонали. Одна половина полетела, как ненужная, на чердак, другую он прибил к стене в проходе между комнатами. Получилась полочка, маленькая, треугольной формы, на уровне груди. Когда я поинтересовался, для какой надобности такое приспособление, он отвечал:

– Это идешь так из одной комнаты в другую, вдруг мысль… Тут же встал (а на полочке бумажка уже лежит), встал с карандашиком – и подумал…

Любил он эти «подумки».

За чаем, скажем, брал он попавшийся под руку огрызок бумажки, чертил прямоугольник дециметр в высоту и намечал два неясных контура. Прямоугольник то расширялся, то сужался, то превращался в квадрат, то вытягивался столбиком. Чертились прямоугольники и в семнадцать лет, и в тридцать пять, и в пятьдесят четыре; до конца дней своих. То была великая его идея, написать великую картину – «Купание мальчика». Было ведь «Купание коня» (на мой взгляд, печально-слабая картина замечательного художника). «Купание» моего друга изображаться должно в виде прямой, как палка, фигуры справа и такой же прямой, поменьше только слева, и длинная из чего-то там льет воду на палку поменьше.

Хорошо, без иронии: понятно, из самой простецкой композиции можно сделать шедевр. Но столь многолетнее приготовление могло б родить и что-то покучерявее. «Подготовиться к серьезной работе надо самым тщательным образом», – говорил он. Так и ушла вся его жизнь на подготовку. И сколько их таких, прособиравшихся.

Ну, с теми все ясно. Но не находил общего языка он и с людьми своего круга. Конечно, творческие люди – это команда эксцентриков. Никогда раньше не видел столько странных людей в одной куче. В России были они как-то разбавлены. Всякий раз его озадачивал сам смысл их существования. Их цели, планы, да и повседневная жизнь вызывали недоумение. Так, например, он знал сразу несколько персонажей, приехавших на Запад исключительно для получения Нобелевской премии, и даже в тех областях, где премия не присуждается; приехавших совершить революцию в мировом искусстве, т. е. они ее уже совершили, только никто об этом не знает, и дело лишь за малым – торжественно об этом заявить.

Заурядный фотограф, которых миллион миллионов по свету, но страшно желающий высунуться (простейший способ, замызганный до банальности, присосаться к чему-нибудь уже известному, большому), на представлении балета Мориса Бежара – полыхающей мировой звезды, создателя современного балета, из зала нащелкал кадров и притащил; а надо сказать, что безумцы, особенно безумцы наивные, бывают чертовски настырны, правдами и неправдами добился приема и притащил автору.

Войдя в кабинет с задиристым видом, веером бросил на стол десяток фоток.

– Что это? – спросил маэстро.

– Я хочу прославить Вас в веках, на весь мир!

– Благодарю, – сказал маэстро. – Я сейчас занят.

«Да, странный тип этот Бежар, – удивлялся потом, рассказывая, фотограф. – Такой шанс упустил».

Ходит по Нью-Йорку человек. Скромной от Бога полученной внешности, художник: зимой и летом наряд его, начиная от шапки, шубы и до трусов (иного и не было) – все сплошь, как витиеватый азиатский орнамент исписано одним словом – его фамилией; и ботинки, и носки, и сумочка на плече, и ремешок, штаны поддерживающий, – все. Интересно, само искусство его было самым обыкновенным, традиционным, никакой связи с его «выходом» не имеющее.

За версту узнавала его всякая собака среди эмигрантской публики, и совершенно никто не обращал внимания среди остального населения.

Прибывшие как бы за творческой свободой слабо понимают вообще, что такое творчество. Хватает их обычно на то, чтоб прийти в публичное место с жирно намазанным на лбу заборным словом из трех букв. Это все их скудное понимание свободы, скудно настолько, что повторяется у разных людей на разных даже континентах. Так, например, другой зимой и летом ходил с тем же знаком во всю спину на одежде, воображая теперь себя самым свободным человеком на земле, не соображая, что это – провинциальная выходка десятилетнего мальчишки, на которую на Западе никто не обратит никакого внимания.

Впрочем, встречались и забавные, симпатичные безумцы. И тут не грех – ну, не могу не повториться, Лимонов блистательно вывел этот персонаж в своем рассказе – не сказать несколько слов о безобидном и таком ярком чудаке, явившемся в этот мир – почудить.

Крошечную свою однокомнатную квартиру, в чем без дураков он совершенно уверен, называет ЦЕНТРОМ МИРОВОГО ИСКУССТВА. Вся она забита его только собственными работами.

Одно время, проживая в выделенной друзьями квартирке, до потолка забил душ своими холстами.

– А где ты моешься? – спрашивает хозяйка дома.

– Мне мыться не надо, – гордо отвечал красавец голливудской внешности. – Я святой!

Но исключения такие редкость, в большинстве были они смешны и жалки.

Как-то вместе с приятелем заявился забавный человек. На голове широкополая шляпа и, несмотря на теплую, по парижской зиме погоду, в длинной меховой шубе (солидности ради). Войдя, памятником откинув голову, представился – писатель! И взгляд его некоторое время еще блуждал где-то под потолком. Позже Тимофей прочел написанную в молодости еще, изданную в России, его книгу, очень даже небездарную и оказавшуюся единственной за весь его литературный путь. Прожив на Западе более сорока лет, ничего другого не появилось. Но всякий раз при встрече выдавал грандиозные планы.

– Бестселлер вот пишу, – на меньшее он не согласен; и начинал подробно излагать идею.

Или, вернувшись с отдыха в Биарриц, с восторгом рассказывал об апартаментах, в которых удостоился побывать.

– Представляешь, окна прямо в океан. Спальня, гостиная – это чтоб гостей принимать, дальше, значит, кабинет рабочий, а какой стол там был… лоджия большая, выходишь утром…

Тимофей слушал и не понимал, зачем ему кабинет?.. Впрочем, ясно, рассказ должен был подчеркнуть размах личности рассказчика, показать соответствие этих понятий: личность и окружение.

Если назначалась встреча, то обязательно в местах, что гнутся уж под тяжестью своей истории, описанных уж и Хемингуэем, и Миллером, и другими, в которых сидел, наверное, еще Мопассан. Других мест найти просто невозможно.

Другой творческий человек, очень похожий на первого, очень деловой; за день у него целый букет деловых свиданий, и всегда все происходит исключительно в одном и том же кафе – «Сара Бернар». Кафе находится напротив театра, и Сара, видимо, заскакивала туда по соседству. И вот, став завсегдатаем заведения, таким образом – хотелось думать ему – приблизился или даже сопоставим стал с ЭТОЙ личностью.

И что? В этом и есть цель их приезда? Шляться по затертым историей местам, может, думают, сами станут частью этой истории?

Смешные люди…

Итак. Предложений было больше, чем нужно. Тимофей был в растерянности. Принимать все предложения разом он бы не потянул, а главное – не позволили бы этого и сами галереи.

Принял предложение – принадлежишь им уже с потрохами. Надо было что-то решать, но мыслить, действовать по-деловому, да с дальним прицелом он не умел, предоставляя судьбе самой рулить в нужном направлении.

В Париже прошла уже его выставка, и, хотя в коммерческом плане превзошла все ожидания, большого удовлетворения Тимофей не чувствовал. Не совсем нравилось ему направление галереи.

Однажды он обратил внимание на витрину галереи напротив: вся улица практически состояла из галерей. Он зашел. Помещение оказалось крошечным, но миниатюрки на стенах поражали не меньше той, большой, что была на витрине. Великовозрастная дама, сидевшая за столом, сразу определила непраздный интерес посетителя.

– Вы художник?

В руке Тимофея был каталог его выставки. Он протянул даме.

– Ах, это вы… Я заходила, видела вашу выставку. – И дальше, как показалось Тимофею, бесцеремонно-нахально: – Вам не место в такой галерее, вы достойны другого уровня. Вам нравится, что у меня висит?

– Да, очень.

В ответ она самоуверенно улыбалась, только глазами.

– Я предложила бы вам выставку, но у меня маловато помещение для ваших работ. Но скоро должно появиться серьезное пространство, и тогда буду рада вас видеть.

«Чертовски самоуверенна, – размышлял Тимофей. – Но ведь что она показывает, действительно здорово».