– Если хотите, можете приехать, работать тут. Замок в вашем распоряжении. Можете жить сколько захотите.
Бо́льшая часть замка пустовала, но и обжитая была немаленькой. Средневековые интерьеры были и грандиозны, и неуклюжи. Старой мебели не осталось. Попадались разрозненные: стол, несколько ампирных стульев, барочный диванчик – забавная штучка и совершенно бесполезная в практическом смысле. В основном мебель была нашей эпохи, но старая. Кое-где были картины, все темные, в чудовищно мощных рамах. На комоде в рамочке фотография. С легкой улыбкой с фотографии смотрел молодой офицер. Безупречно подогнанный мундир, крест под шеей, на воротничке молниями знаки СС.
– Это папа мой, – сказала хозяйка.
Великодушной даме, как и всем остальным, Тимофей сказал, что в этот приезд цель была познакомиться, а вот в сентябре он приедет для самой работы.
Это было позорное бегство. Хоть никто и не гнался за ним, казалось, что едва ноги унес.
Тимофей не мог точно определить, зачем ему это нужно, но чувствовал – нужно. Купил самую толстую тетрадь, стал записывать не связанные даже меж собой воспоминания из прошлого. Скорее, ему хотелось в чем-то разобраться, понять что-то важное, и на бумаге, казалось ему, сделать это проще и убедительней.
Записки Тимофея
…Тогда я учился в пятом классе, а он заканчивал десятый и осенью был уже студентом художественного училища. В конце того учебного года в школе устроили выставку рисунка. Рисовал я много, но участвовать в выставке считал себя недостойным.
Она выделялась из всех сразу – это была настоящая картина – в рамке, сделанная настоящими масляными красками. На синей скатерти стояли белые фарфоровые чашки и красное с зеленым боком яблоко. Особенно хороши были чашки – как настоящие. Это была его картина.
А как же сошлись с ним? Не помню. В том возрасте разница в четыре года это серьезно. Впрочем, не имеет значения. Он не гонял с пацанами мяч, не играл в карты. В одиночестве он расхаживал по улицам вокруг дома, сосредоточенный и рассеянным одновременно. Иногда я присоединялся к нему; он сразу загорался – слушатель появился – и часами рассуждал об искусстве.
Рассуждения выходили мрачными, но слушал я с интересом, понять хотел.
– Вот в Манеже сейчас выставил этот… – И он начинал чихвостить художника, выставившего самую большую картину. На картине кто-то из революционных главарей в окружении кучки солдат на Красной площади. – Что там особенного? Скороспелка. Ну, сколько он писал ее, года полтора, два от силы. Ну, год еще материал собирал.
Я слушал и не мог понять – какой материал, для чего и что можно собирать год?
– Материал это что?
– Ну, как по библиотекам сидел, изучал документы.
Жаль, что не мог я тогда спросить: как бы это было, если б, скажем, Коровину понадобился год собирать, изучать документы, чтоб написать цветущие настурции, или Ван Гогу свой стул.
– Три года… разве это работа? – продолжал он. – Иванов свое «Явление» двадцать лет писал. Вот это работа! Я вообще считаю, что художник не должен скакать от картины к картине. Смолоду должен выбрать себе тему, поставить большой холст и писать всю жизнь одну эту картину. Вот это будет настоящее.
Подобное угнетенное состояние испытывал я в Третьяковке. Нет, в целом поход в Третьяковку был для меня праздником. Но вот, проходя по залам, рассматривая корифеев XIX в., становилось муторно. С картин смотрели застывшие мертвецы. Охватывала жуткая скука, но я терпеливо всматривался, опять хотелось понять, что это и для чего? Неужели это то самое, чему я собрался посвятить жизнь? Так же и про них говорили, как годами писали они эти картины.
Главное, непонятен был смысл такого искусства. Потратить годы (!), чтобы изобразить (протухшими красками) грустную тетку у гроба или других двойку-тройку скучных фигур, когда все это можно выразить несколькими словами. В театре любая из этих сцен в тысячу раз выразительней и занимает несколько минут.
Нет, что-то тут не так. Не хочу я заниматься таким вот искусством. И даже пейзажи были такими же мертвыми. И слушая ЕГО, вспоминал тех художников, и становилось ясно – он готовится в их строй.
И помню, как спускался – обессиленный и опустошенный – шедевры те сжирали всю энергию – на первый этаж музея, как снова возвращалась радость. Солнечные поля и цветущая сирень, сирень пахла, глаза слепил снег под мартовским солнцем, а на вываленные на стол яства хотелось накинуться и есть. Коровин, Кустодиев, Левитан, Юон, Кончаловский, Самохвалов, Фальк, Дейнека, Пластов, Стожаров… С такой командой хотелось прожить лет двести.
Такой же восторг и в Пушкинском. Мир тот не похож на наш, но был такой веселый и замечательный.
Николь как-то заглянула в его записи, спросила:
– Зачем ты все это пишешь? Лузеры были всегда, они, что, стоят внимания?
– Вся эта команда являлась дезориентирующей жизненное мое пространство. Украли немало моего времени. К счастью, ввиду мерзкого моего характера, я не мог следовать в полной мере их направлению, но частично что-то им удалось у меня урвать, – отвечал Тимофей.
Через год он почувствовал уверенность, рискнул высунуть нос, показать на одной из престижных площадок результат годового труда. В такое место не так просто было пробиться. Однако удалось не только попасть, но и получить там премию. Предложения посыпались как горох.
И понеслось.
Из Парижа летел в Кельн, Берлин, Лондон; потом за океан, опять Париж, и опять все по кругу. Уезжая из Москвы, не предполагал такого оборота.
Но опять грыз, ерзал какой-то червячок, маленький такой, назойливый: «А точно ли ЭТО главное? Всех звезд не сгребешь с неба. Да и в них ли смысл?» Бывало, рассыпалось все вокруг, и, очнувшись минутой, силился понять: почему стоит он на этом мосту – Александра Третьего и куда внизу несется мутная вода, или тупо бессмысленно читал на чугунном столбе, истыканном толстыми клепками Bowery st. Что это?
Тимофей чувствовал – истина где-то тут, но ускользает, зараза, не ухватишь. А может, главный смысл так глубоко запрятан? Дано ли человеку вообще его разгадать? Но слышал он и такое: «Где поставлен, там и воюй!» И опять крутился не оглядываясь.
Тимофей никогда не интересовался специально Парижем: его историей, традициями и достопримечательностями даже. То есть не был из тех, что бредили этим городом; наизусть, до прибытия еще туда, знали географию города, злачные все места, а иные даже в курсе были цен на жилье в разных районах. И прожив в этом городе достаточное уже время, не знал ничего о знаменитых ресторанах, модных кафе, где протирали штаны его знаменитые предшественники, о которых написаны горы книг. Он приехал в Париж работать и понимал это место как трудовую зону.
Записки Тимофея
Само устройство мира искусства – изобразительного (не путать с миром музыки, театра, литературы) – соориентировано на сонное существование. Трудно найти пример сгорающей в творчестве личности. Я стремился быть именно таким и на фоне всеобщей расхлябанности считал, что – я-то уж ого-го как активен! Хотя на деле не совсем это было так.
Были, правда, художники необычайно плодовитые, наделали бездну работ. Но это совсем другое. То в силу специфики их творчества и природного темперамента. Но работали во многом также спустя рукава. И по размаху своему все равно оставались художниками камерными. А если бы они напряглись с полной отдачей – результат мог быть иным.
Мир этот был переполнен мечтающими прожектерами.
Стандартная карьера (она же норма) представляла собой следующие па. Институт – диплом. Далее рутинное почесывание по округляющемуся пузику. К тридцати, тридцати пяти (достижение) – участие в молодежной выставке. Поступление в Союз художников. Теперь, раз в два, три, четыре года участие одной картинкой в какой-либо, сотнями представленных авторов, выставке. И в конце пути, для особо заслуженных, выходя на пенсию, скромная персональная выставка, единственная в жизни. Все.
Кстати, тот, что в детстве обратил так на себя мое внимание, бредил глобальными замыслами, в дальнейшем вообще никак не проявил себя как художник, даже на самом скромном уровне. Растворился…
Однажды их дом посетила важная особа. Несмотря на тесноту, надо было показывать работы. Разгребли разбросанные на полу игрушки, Николь, с младшим на левой руке, правой за руку держит старшего, оперлась о косяк двери. Тимофей к дальней стене напротив окна поставил холст, к противоположной, единственный удобный, со спинкой стул – предложил гостье. Высокая стройная дама, в светлом костюме, в светлой тоже широкополой шляпе, села на стул, сделала легкое движение – поудобней устроиться, – стул издал звук раскалывающегося ореха, и гостья рухнула на пол, качалкой перекатившись на спине, высоко задрав ноги. «Надо же, длинные какие…» – невольно отметил Тимофей.
Через неделю он был приглашен для ответного визита: познакомиться с ее коллекцией и сфотографироваться на фоне своей картины, ею приобретенной, – сертификат.
Анфилада комнат впечатляла. Кроме современного искусства были залы африканской скульптуры, китайского фарфора, шелковой живописи, индийских гобеленов.
– А теперь закусим. – Они оказались в библиотеке.
Просторный зал с шоколадными стенами в полтора раза выше других, торжественно строгий. Хозяйка распорядилась, и принесли кофе и закуски.
