Владимир Титов – Хождение за три моря (страница 7)
Отказ был получен – железный.
Немного, но какое-то количество Тимофей все же решил взять на свой страх и риск без разрешения, и как ни странно, проехало. Работы эти предполагаемой роли не сыграли. Тимофей выскочил совершенно на другой уровень с другими формальными задачами. Картины те были просто проданы, что несколько поддержало материальное положение на тот момент.
Браться приходилось за самые чудные вещи.
Знакомый актер притащил раз на съемочную площадку, подработать в массовке. Работа оказалась не такой уж простой. Вставать пришлось чуть свет (и это целую неделю) и к восьми быть в загородном дворце и без опозданий. Кроме того, оказалось, что нужно уметь танцевать вальс. Тимофей хотел уж было отказаться, но Николь сказала, что берет это на себя и за пару дней сделает из него танцора. Намучилась достаточно. «Ну ты и медведь, хоть и ростом не вышел. Ноги крюченные. Плавно надо, плавно… Что ты как сундук неповоротливый». Танцевать на съемках не пришлось.
– Шампанского сходите купите, семь бутылок, – распоряжался режиссер, он же был и в главной роли.
Снимался динамичный эпизод. Главный герой носился по залу среди толпы, вдруг (без всякого предварительного уговора) с выпадом резко крутанул на сто восемьдесят градусов и приставил к горлу Тимофея шпагу, настоящую, острую, и даже через пару секунд слегка надавил, заставив задрать подбородок до предела; застыл на мгновение и – couper (снято) – объявил на выдохе.
– Вы как, не испугались? – спросил, подойдя к Тимофею.
– Нет, нет. – Тимофей напрягся, чтобы голос звучал ровно, тайно радуясь, больше режиссера, что эпизод был снят с первого раза.
На трюк с шампанским ушло два дубля, на том съемочный день и кончился.
– Кто желает, – распорядился режиссер, указывая на столик с бутылками. – Можно все это выпить.
Взял открытую бутылку, внимательно рассмотрел этикетку, налил в бокал, выпил, сказал:
– Ну и гадость.
«Ну и работенка», – подумал Тимофей.
Когда Тимофею предложили сделать несколько копий Моне, он согласился почти с радостью. «Да это ж наслаждение покидаться красками великого живописца». Оказалось, это, мягко говоря, не совсем так.
Копии заказывал Голливуд, где по сюжету фильма на картину что-то льют, и она фантастическим образом исчезает. Морока заключалась в том, что копии сделать (пять штук) нужно одной и той же картины. Это уже само по себе жутко противно, пять раз повторять одно и то же. Кроме того, сделать их нужно не маслом, как в оригинале, а гуашью, да еще и на стекле. Трюк в том, чтоб она смывалась водой. Другой материал, да на стекле – б-р-р-р, и главное: «Главное! – говорил заказчик. – Чтоб не столько похожи на Моне, сколько друг на друга. Не отличить чтоб».
Тимофей никогда не делал никаких копий и не представлял, какая это бестолковщина. Да и можно ли вообще, не для данной задачи, а по-настоящему хорошую копию сделать. Делают ведь для музеев даже. Как можно повторить живые мазки, пятна, которые Моне делал спонтанно, левой, можно сказать, ногой, повторить так же. Невозможно!
И вот Тимофей пыжился, копируя случайные кляксы, не у Моне даже, а у себя; с первого номера на второй, со второго на… и т. д., проклиная эту затею.
Нет уж, лучше ямы копать.
И когда позвонил друг Славка, предложил перевезти тетушку из парижской квартиры в загородный дом, Тимофей с удовольствием отметил:
– О, то что надо. Правильная работенка.
Тройка грузчиков – классика.
Выехали рано утром, и к вечеру весь груз был на месте. Наломались, конечно, прилично, но это здоровая усталость, усталость ленивого тела, не знавшего физического труда.
Хозяйка, русская пятидесятилетняя дама второй эмиграции, называла их ласково – мальчики. Раздав гонорар, усадила за стол – порядок знает. Запотевшая бутылочка, острая, вкусная закуска.
Пришло письмо из тихого курортного городка на
– Приезжай, вся местная знать с ума сходит; все хотят иметь портрет твоей работы, глядя на Катины портреты.
Был такой короткий период, когда Тимофея заинтересовал жанр портрета. Посадил он тогдашнюю милашку свою и написал удивительный портрет. Видимо, тут Господь водил его рукой. Другого такого не получилось никогда. Портрет был повешен на стену, чего раньше никогда не делалось. Приходящие все разевали рот и непременно хотели иметь такой же.
(Чудаки… – то ж с Божьей помощью сделано было.) Ладно, они-то этого не знали.
И поехало.
Тимофей с удовольствием взялся за дело, не денег ради, ему хотелось освоить этот жанр.
Заказчики повалили со всех сторон. Платили хорошо, портреты выходили один другого хуже.
Одна дама (сама художница), заламывая руки, восторгалась: «Удивительно, как удается вам взять такой зеленый цвет. Вас ждет, уверена, большое будущее».
Тимофею слова ее ржавым скребком по сердцу. Цвет может и хорош, но портрет – это образ, который был ни к черту. И по глазам ее видно было, что и она это видит, но ей очень хотелось иметь портрет. Когда портрет был готов, она явилась с мужем. Выразительная вышла сцена. Муж напряженно разглядывает портрет – возможно он плохо знает искусство, но он хорошо знает свою жену, – и жены он там не видит. На лице жены – страх, мольба, зыбкая надежда. Тимофей во всей полноте тут увидел несостоятельность своего дела, ему хотелось взбрыкнуть, взять холст, трахнуть об угол и насадить на какой-нибудь острый предмет. Но ему жаль было даму: не очень уже молодую, не очень красивую, но трогательно милую, и он видел, как хотелось ей иметь портрет.
Муж не сказал ничего. Сдержанно, как положено, поблагодарил, вручил Тимофею соответственно договору сумму. Немалую… У дамы отлегло от сердца. Плюс в подарок она притащила батарею отличного аргентинского вина.
Тимофею противно было брать в руки эти деньги. Он с удовольствием отказался бы от них, но это было бы такое же коленце, от которого он отказался. Он вышел, бесцельно прошатался полдня, наконец, напился и зарекся браться когда-либо за портрет. Ведь тот первый, единственный настоящий писал он с близкого ему человека, которого хорошо знал и, возможно, любил даже. А точно ли любил? Впрочем, это не важно. Знал-то точно хорошо. Нет, он не портретист. Настоящему портретисту объект не важен, он картину делает.
Тема была закрыта.
Но вот знакомые, отъезжающие в дальние края, опять обратились с той же просьбой – написать Катин портрет. Тут был особый случай, Катя была необычна. Тимофей видел интересный образ. И. согласился. С оговоркой. Не показывать портрет до конца работы, но и тогда, по окончании, если ему портрет не понравится, она его не увидит.
«Идет», – согласились Миша с Катей. Миша был скульптор, возможно, понимал Тимофея.
На одном дыхании, как радостный выплеск, сделан был портрет.
Миша разглядывал портрет долго, затем сказал многозначительно, так, видимо, эффекта ради: «Боюсь, что мне нравится». Катя же в себя такую просто влюбилась. И тут же заказали еще один. С такой же легкостью Тимофей сделал и второй. Тоже удачно.
Поселившись на австрийском озере, Миша неожиданно стал важным, востребованным человеком. Коллекционирование деревянной скульптуры было там модным и даже престижным. Не хватало только такого умельца-реставратора, каким оказался Миша. Таким образом, вся тамошняя знать, не только ихнего городка, но и всего большого района, земли т. е., а там, кто знает, может и до самой Вены, оказалась его клиентами. И все обмирали, заглядываясь на Катины портреты.
«Приезжай, – писал Миша, – работы тебе тут на год хватит».
– Действительно, поезжай… – говорила Николь. – Попробуй, отдохнешь заодно.
– Я не люблю курортов, – пытался капризничать Тимофей.
– Тогда делом там займись, может, заработаешь.
Тимофей рискнул. Кто знает, интерес вдруг вылезет откуда не ждешь.
К приезду Миша оповестил, договорился о встрече с рядом заинтересованных. Неделя, на которую Тимофей приехал, была расписана по часам. По нескольку визитов в день. Обычно это обед и ужин.
Все эти официальные приемы для Тимофея – тяжкий труд, мука. Это и губернатор земли, и местные воротилы крупного бизнеса, и кто-то еще из важных, звания которых Тимофею были непонятны. Каждый думал, что Тимофей прибыл специально, чтобы написать их портрет. Тимофей чувствовал себя в роли Чичикова, объезжающего важных персон.
Больше всех озадачил бургомистр. В солидном доме с флигелями, башенками жила большая семья. Бургомистр пожелал, чтоб Тимофей сделал портреты всех без исключения членов семьи в отдельности и затем всех скопом – семейный большой портрет. А это: сам бургомистр, жена его, сын (тоже важная личность), жена сына – японка (!) и четверо их деток. Да, еще отдельно групповой детский портрет.
Тимофей смотрел на эти скучные лица и чувствовал себя аферистом почище Чичикова. Ну, что хорошего он тут мог сделать?
Не портретист он, нет. Да еще японцы… Все японцы для него на одно лицо.
Заключительный визит оказался романтической поездкой. Дама, желавшая иметь портрет, потащила их за город в свой фамильный замок. Глыбой нависал он над отвесной скалой. Дальше провалом зеленая долина. Деревушка игрушечными кубиками сползала по склону, стадо коров замерли, как на картинке.
– Нравится? – спрашивала дама, кивком указывая на пропасть.
– Красиво, – говорил Тимофей.