Владимир Титов – Хождение за три моря (страница 5)
Пришел я раз к нему за пустяковым советом. Он сразу потащил меня к своей железяке. Чего, думаю, он тащит туда, мне что, интересно смотреть на этот металлолом? Подошли, хозяин открыл капот. Внутри аккуратно, как в домашнем баре располагались напитки, порционные стопки, пара больших фужеров.
На днях на почту шел, навстречу Витек, из магазина.
– Куда это так несешься? – он мне. – Магазин еще не закрывают.
– На почту я.
– На почту не опоздаешь. Давай-ка вот, за встречу, – и полез в боковой карман.
Расположились тут же, у тропинки, на траве. Ни сумки, ни пакета у Витька нет – все по карманам. Даже в жару на нем просторный не по размеру пиджак, весь в карманах. На закуску оказалось: резаный помидор (у него и нож оказался, экипирован капитально), толстый пожелтевший с одного боку огурец и клеверный дух. Из самого маленького кармана он достал маленький граненый лафитник.
– А здорово мы тут живем в деревне, – радуется Витек. – Вот тебе и бар-ресторан. Во все стороны иди, везде простор вольный. В городе когда жил, там ходи по линейке. На завод приходишь.
– Ах ты тут, – из-за бугра вырастает Юрка, как за спиной появляется грозовая туча. Жестко-бескомпромиссный, как гвоздь в ботинке, и сам весь как скрученный канат, и говорит, как гвозди в дуб загоняет. – Чего на мою Валентину тянешь, я ж тебе.
– Ты, мил человек, – это я ему, – не шуми; коршуном прям налетел. Ты присядь, рюмочку вот возьми, нашуметься успеешь.
Через пять минут, глянул бы кто с высоты птичьего полета, увидел бы трех лучших друзей, расположившихся на траве у петлявшей тропинки. Среди полей, заросших оврагов, березовых перелесков, заваливающихся за синий горизонт, беззаботно-счастливые три маленькие точки, такие же, как и прочая копошащаяся в траве живность.
– Видал? Суки эти у дороги рекламный щит поставили. Предлагают участки по берегу нашего озера.
(Когда главный пахан с президентского кресла гаркнул своей братве, провозгласил: «Обогащайтесь КТО КАК МОЖЕТ», – тем самым определил вектор «развития» нового общества, занятие бизнесом было понято (как и предполагалось) как разрешение к тотальному воровству. И покатилась по стране вольница. Для облегчения процесса написаны были соответствующие законы и даже местами конституция. У нашей деревни бандюкам отошло колхозное поле, и теперь глаз запустили на берег озера – сладкий кусок.)
– Пусть только сунутся, стрелять буду.
У Юрки действительно пистолет и конечно же безо всякого разрешения. Откуда он у него, зачем?.. Скорее, такие, как Юрка, приобретают подобные штуки просто из принципа. Раз существует, значит должно быть и у него.
С чертями воевать, на них никаких сил не хватит. А силы и на счастье оставить нужно.
Скоро мои поднимутся, за ягодами пойдем.
По теплой распаренной земле, подпрыгивая, бежит впереди всех Андрюшка, Ванечка не успевает за ним, но изо всех сил старается не отставать. Сандалики держат в руках, в лесу наденут, там колко, кусается все в лесу.
До глубокого оврага тропинкой идем по гречишному полю. Гречишное, оно особенное. Волнами, из розовых стеблей пенится крошечными белыми цветами. И такой дух густой, медовый – хоть ложкой ешь. И гул пчелиный стоит.
– Каша растет, – говорит Николь детям.
Дети нагибаются, разглядывают в упор мелкие цветочки и не видят каши.
Овраг. Спускаемся. Там еще держится роса. Солнце едва цепляет ольховые макушки, прохладно. Выбираемся наверх, и пригорок обдает жаром луговых трав. Вот тут она и ягода. Весь пригорок в рубиновых каплях. А повыше, где трава, – там самая крупная, красивая самая. И рвать-то ее такую жаль. Так и любовался б, и только.
– И-и-и! – Ванечка не может безмолвно, как мы, на чудеса смотреть. Срывает ее, крупную, тянет двумя пальцами в рот и не успевает донести, она давится еще в руках, половина растекается по губам, половина по пальцам. Он удивленно разглядывает окрашенный палец, и осы, две, кружат рядом – глядят тоже. Но они не тронут, для них тут всего хватает.
Петляют бабочки, божья коровка садится на руку, мирно ползет, в момент расправляет оранжевые в пятнах крылья – и нет ее. Отовсюду кузнечиков скрип, и оводы страшные проносятся бывает, и пчелки мирные, своим заняты делом, жуки, всякие мушки крохотные: и все вместе как единый вздох. И я уж не пойму, чье это тут детство…
Они появились еще в те времена, когда Зур, легендарная в деревне личность, построил под горой дом и, не имея привычки жить в одиночестве (периодически проявлялись какие-либо сожители, дамского обычно рода), из очередной поездки в Москву вернулся с новыми друзьями.
Намереваясь пожить в деревне недолго: подработать по строительству, – остались тут до конца своих дней, более двадцати лет. Оба шустрики, спортивные такие, носились по деревне, починяя крыши, печи, окна, электропроводку, кое-что из автомобильной техники, выкашивали криворуким или ленивым сады, и все за плату скромную, а порой и символическую. Рукастые и быстрые на любую работу, если не случалась некая запятая. Работа в таком случае тормозилась надолго, а то и забывалась вовсе.
Андрюха с годами, особенно после травмы ноги (сверзся с лестницы и наотрез отказался от медицинской помощи), заметно располнел, поубавил обороты. Лизавета, та, как и прежде, хоть округлилась местами, носилась пулей, особенно в магазин. И когда нападала на них лирическая нотка, на несколько дней исчезали, казалось, бесследно, и безуспешно тогда пытались отловить их заказчики. Переживали, бывало, и за само их существование… Выходило странно; на двери, снаружи, висел замок, собаки так же безразлично валялись возле двери, а хозяева не подавали никаких признаков жизни.
Секрет оказывался одновременно и прост и дерзок. Из коридора, дверь которого никогда не закрывалась и где на пороге всегда в свободное время сидел хозяин, курил, разглядывал облака, сделан был лаз – подкоп, выходивший в заросли бузины да крапивы, облепившие заднюю стену дома.
На дверь с улицы вешался замок, через лаз забирались они обратно в свое логово, и общение с миром прекращалось до конца веселых дней.
И когда, точно по поговорке – «И жили они долго и счастливо и умерли в один день», когда так это и случилось, деревня осиротела; исчезло что-то необъяснимо ценное и черт знает чем привлекательное – вроде диковинного украшения. Иной раз Лизавета ловила и сливу под глаз, но все ж видно было, что дороги они друг другу до жути. Однажды Андрюха отколотил здоровяка из строителей, который, как показалось ему, не совсем как-то правильно заглядывался на Лизку.
Андрюха подвернулся случайно, но как раз в тот момент, когда я решал вопрос, где взять хорошего печника. Еще весной Юрке ставили новую печь, и я ходил смотреть на исполненную работу. Печь получилась выше всяких похвал. Сработана была из специального полированного, темно-красного кирпича. А над печным зевом кирпичи пошли затейливым орнаментом. И главное: в инженерном отношении – безупречна. Кособокая избенка, что приняла такую красоту, не знала теперь, куда себя деть, сгорбилась еще больше и потускнела.
А когда Юрка сказал, что это стоит, я подавился яблоком, которое грыз.
«Кирпич, – размышлял я, – может быть обыкновенный, и без орнамента тоже переживем, но будут ли они делать по моей указке, там, поди, свой стиль, марку держать надо. Андрюха предлагал сработать печку на любой каприз».
– А ты делал печки-то?
– Да я их знаешь сколько сложил, и не упомнишь. Говори масштаб действия, за остальное не беспокойся. Я тебе, знаешь, четырехходовую сооружу.
– Думаю, и трех достаточно будет.
– Нет, нет, я уж из четырех ходов выведу, чтоб уж жарила во всю страсть.
Договорились, что через неделю, как вернусь из Москвы, печь стоять будет.
Вернувшись из Москвы, я застал настежь распахнутую дверь, разбросанные инструменты, корыто с засохшей потрескавшейся глиной с вросшим в ней мастерком. Часть кирпичной кладки осталась голой (в данной технологии кирпич затирается глиной, далее красится в белый цвет). Исполнителей работ не было. Печь, правда, стояла. Но вместо четырехходового нутра – печь была прямая, как палка. Такой удобно улицу топить.
Что ж тут сделаешь, не хватило духу мастерам, та сама запятая… Это уж я потом взглянул под таким углом, а тогда, придя в ярость, чуть не задохнулся от гнева и при встрече выпалил на них полную обойму.
До сих пор помню: он сжался весь, собачьи глаза просили: «Не бейте только». Как же я был себе противен. Господин заплатил три копейки и требует безукоризненного исполнения, распекает никчемного работника. А надо-то было нанимать профессиональных рабочих и соответственно платить. Какие претензии мог я предъявлять такому человеку? Мы жили в неравных условиях. Не от хорошей жизни оказался он в чужих краях. Живет в кривобокой развалюхе (Бога благодарит, что какая-никакая крыша над головой). Не имеет никаких социальных ни прав, ни гарантий. А в не очень далеком прошлом война, Афганистан. Когда я, хоть и на чердаке, пил привезенное из Парижа
Однажды к его «курятнику» подкатил черный джип. Зеваки повыскакивали… Из джипа вылез здоровяк в генеральской форме. Неизвестно, как бывший командир разыскал своего однополчанина (рядового подчиненного, стало быть, было за что), только они закрылись в его каморке и гудели до следующего вечера.