Владимир Титов – Хождение за три моря (страница 4)

Или вот: с Козловым лезем полузаметенными тропинками. Троице-Сергиев Посад. Городок утонул в сугробах и сделался игрушечным. Постройки потеряли свою форму; с крыш свисают причудливые кренделя, снизу сугробы подступают к окнам, и те смотрятся вытаращенными глазами, закутанными бабьим пуховым платком.

Тут город опускается в низину. Домишки с прилепившимися старыми тополями, липами рассыпались по оврагу, пускают на морозе розовые хвосты из труб. За ним вырастает холм, как сказочный терем, весь в драгоценностях – лавра. Бирюзовые, золотые купола, стены, башни, колокольни: навороченные формы лезут друг на друга и вместе являют величественный аккорд. Всякий раз дух захватывает.

С мороза в пристанционном буфете берем по сто грамм. Хочется взять вкуснейших, уверен, местных пирогов, но Козлов против, говорит: «Нет лучшей закуски». И берет перламутровыми резаными кусочками селедку на черном хлебе.

Неужели такого больше не будет?

А это? Потолкавшись на открытии выставки с полчаса, оставив все эти показушные дефиле, церемониальное топтание, поклоны, бессмысленную светскую болтовню, выбрался на улицу, и неожиданное желание – в деревню. Весна, оживающий цветущий мир вокруг. Не зная расписания поездов, автобусов: не важно, как, на чем – вперед главное. Авантюрная затея пристраивает крылья. Заскочил в электричку, не зная даже, до какой станции идет. Конечная оказалась где-то на полпути. Дальше подхватил попутную машину, грузовик. Никогда раньше не приходилось сидеть в кабине грузовика.

Дальше, вперед. Водитель согласен был довезти до самого места, для этого надо свернуть с основной трассы в сторону на пять километров. Но, приближаясь к своим местам, увидев веселую, петляющую речушку, решил выйти тут и, срезав угол, пройти пешком – километров восемь получается. Напрямую: через овраги, заросли ивняка по ручью, молодым лугом, потом – лесок, только-только подернутый зеленью. И опять полем. По взгоркам на припеке закурчавились желтые головки – мать-и-мачеха.

Хорош бы он был, если б сидел сейчас в прокуренной тесной квартирке, набившейся толпой, как предполагалось после выставки. С радостью отмахал бы и еще восемь километров.

Неужели и этого никогда не будет?!

Ну, положим, расстаться навсегда – это уж извините. Но поработать?.. Послать к чертям всех этих индюками надутых, распираемых своей начальствующей значимостью, взявших на себя право определять, кому как жить, чем заниматься. И не только кукольные эти командиры, но и сами художники сбиваются в стаи, какие-то дворовые команды и также определяют, кому и где можно показывать себя. С ними надо дружить, пить водку, романы заводить в том же кругу, – табуниться в общем.

Недавно на чердак к Тимофею завалилась странная компания. Цель прихода была затащить Тимофея в свои ряды. Они сколачивали группу, вывалили на Тимофея витиеватые теории, планы, творческие задачи: конкретные и туманные – на потом. И даже идеологию особую. Обозначены были сразу и враги, с которыми надо было бороться своим творчеством.

– Не, ребята, это вы не по адресу, – отвечал Тимофей. – Моя идеология – искусство без идеологии. Я не хочу принадлежать ни к каким командам.

Художник должен быть одинок и разговор вести с Небесами, только.

Какой вздор лезет в голову. Он знал, что никуда от своего угла никогда не уедет. И каждый год будет радоваться нашей жгучей, а может, и слякотной (тоже неплохо) зиме; и каждую осень будет засыпать золотом Тверской бульвар, и будет он ходить по охристым аллеям, наслаждаться запахом прелой листвы. Толкаться в московском метро, у той же тетки на Преображенском рынке брать квашеную капусту, и собаки у метро будут все те же. А когда, кстати, он первый раз обратил на них внимание? Точно, осенью, как перебрался в этот район. Тетка из большой кастрюли выкладывала на асфальт еду, разговаривая с ними, называла по именам.

– Ваши собаки? – спросил Тимофей.

– Наши, таганские, – с удовольствием ответила тетка.

Летний день начинается рано. Заорет соседский петух – день начался. Яблоки, упавшие на землю, покрыты тяжелыми каплями росы, капли росы на листьях, упавших до времени. Земля холодит, не отдает ночной прохлады. Пока свежо, много чего успеть надо; радио грозится беспощадной жарой. А там осень: дожди зальют, раскиснет дорога, заржавеют поля, пожухнут над прудом ивы. Земля замрет на миг, торжественно и строго перед стужей. А может, и выдастся, как прошлый год – золотым праздником. До ноября теплынь стояла, солнечно. Глянешь на синее небо сквозь дрожащее на ветру золото – аж глаза рвет.

Андрюшка в школу пошел. Николь по утрам увозит и привозит вечером. Школа за четыре километра. Ванечка на заднем сиденье, в детском кресле, ему третий идет.

В ноябре дороги раскиселились. Разъезжать по таким – требуется особая выучка. Транспорт у нас, конечно, аховый. Механика дубовая. Переключая скорость, Николь с силой дергает ручку, та со скрежетом поддается. Двери закрываются как у самосвала – тоже приложиться надо как следует.

– Ничего, – говорит Николь, – ездить можно.

Но по бездорожью лезет без страха – этакий мини-трактор, российский вездеход «Нива».

Но все это потом, а сейчас лето. О, бригадир топает.

– Чего один-то?

– Что ж я по деревне за ними бегать, собирать буду. Сказано, к девяти быть на месте. Должны быть.

Славка молодой, спортивной внешности, энергичный красавец. Когда от колхоза остался, как памятник эпохи, остов солидного некогда ремонтного цеха, вросший одним боком в землю, без передних колес трактор, разбросанные части комбайнов, грузовиков, неизвестного назначения ржавые трубы, торчащие из бурьяна сеялки, ржавый плуг, – то, что осталось от того самого «Пути к коммунизму», которым и назывался бывший колхоз, Славка взял кусок земли в аренду, решил определиться в фермеры. Прикупил тракторок, машину. Но одного темперамента не хватало для такого дела. Затея рухнула. Теперь сколотил из местных забулдыг бригаду, занялся строительным делом.

Как дом ставили, так хорош казался. Теперь, видно, маловат. Летняя пристройка необходима.

Подтянулась бригада. Трое, мрачные, как тени. Минуту молчат: уставились на бригадира, тот на них. Один в суконной черной шляпе, к которой пришпилился кусок соломы. Бригадиру хотелось схватить всех разом в охапку и трахнуть лбами, чтоб в себя пришли.

– Завтра чтоб такими красивыми я вас не видел, работники… Разгоню к чертовой матери.

А вот коз, как мечталось, не завели. Были куры поначалу. Белые и рябые. Целый день ходят, тюкают головой в траву.

Петух был: шоколадно-золотистый, с хвостом черным, переходящим то в синеву, то в изумрудную зелень.

Есть соблазн влезть в деревенскую жизнь по полной. И поросенок чтоб, и бараны, и утки, и гуси чтоб, и индюки тоже. Ну и корова, а то и лошадь. Лошадь это уж барство, ну а почему бы нет, в деревне ведь живем. Но остаться при своем деле тут уж трудно. Хотя не оставляет понимание: труд на земле – дело самое правильное, чистое и, если хотите, самое благородное, святое. Искусство же – вещь от лукавого. Но раз уж подвержен порчи – терпи, казак.

От живности, короче, отказались. Всего этого хватает у соседей. Но огород завели по-серьезному. И зелени всякой, и овощей, на всю зиму. Он же и украшение. Морковь вылезет, закудрявится папоротником. Стрелками игольчатыми лук, чеснок. Зелеными лопухами с красными, фиолетовыми жилами свекла. Картошка, та и городские клумбы украсить может, в качестве чего и была когда-то доставлена в Россию. А по осени, как копаешь, она вся светится на черной земле. Лук, тот уж золотыми куполами на солнце. Представляете, ворох золотых куполов! Крутиться вокруг красоты этой приходится по-хорошему. Можно, конечно, бросить все на божью милость, а по осени – бери что дают.

Наблюдал раз такого чудо-хозяина. В соседней деревне, куда ходили в магазин, крайний дом огородом выходил к дороге. Никогда не подозревал даже, что это есть огород. Веселый, видимо, человек хозяйствовал на этой земле. И вот под осень, проходя мимо; розовой лысиной по бурьяну, в человечий почти рост, мечется человек, в голос понося и небеса, и себя самого, разыскивая, что дал Бог за труды, а вернее, за отсутствие их. Впрочем, делал он это, сыпя налево, направо матюками с веселым азартом. «Помню, едрен-матрен, – кабачки были. Куда ж девались, собачьи души?.. А картошку разыскать и думать нечего». Заросли пижмы, лебеды и прочих великаньих трав сожрали, задавили картофельную ботву в зачатке. Оставался один выход – перекопать подряд все под корень, а уж там что попадется.

Коз в деревне хватает, а вот корова на всю деревню одна. Хозяйка, горластая баба, смотрит на всех свысока, понимая свою важность. А может, в силу своего характера иначе не может. Гоняет своего супруга, тихого молчаливого мужика, крупного, неповоротливого увальня. Непонятно, за что ведет постоянную конфронтацию с соседом – пчеловодом.

Как встанет не с той ноги, так начинает причитать, не обращаясь ни к кому конкретно, но так, чтоб слышно было на соседнем участке: «Мед он делает… сахар перегоняет!» Пчелы, видать, чувствуют это, и соседка периодически ходит покусанная.

Мужики же меж собой ведут дружбу. В основном на автомобильной почве. За огородом того, у которого сварливая хозяйка, давно уж не на ходу, ржавчиной уж пошла – старая «Нива». У пчеловода новенький «Вольксваген». Сойдутся и топчутся вокруг ржавой телеги.