Владимир Тендряков – Расплата (страница 21)
Как в худшие времена английского вторжения, бывало, что тяжелые кавалеристы ждали жалованья по несколько месяцев, а то и по году, и именно поэтому королевские эдикты и строгости не могли помешать им грабить. Финансовые чиновники не знали, где найти все деньги, каких требовал король. «Поезжайте завтра в Париж, — писал он в 1471 г. Бурре, — и возьмите денег из волшебной шкатулки, сколько будет надо, да не ошибитесь». В самом деле, чтобы содержать, наряду с такой армией, все больше чиновников и пенсионеров и выполнять все обещания, данные обитателям земли и неба, без «волшебной шкатулки» было не обойтись. Одни только расходы двора, в конце предыдущего царствования колебавшиеся от 250 тыс. до 300 тыс. ливров, в 1470 г. достигли 327 тыс. ливров, а в 1481 г. — 415.500.
Завоевания и конфискации, вероятно, позволили бы Людовику XI значительно повысить поступления с домена, но из-за отчуждений земель, какие он производил, эти поступления не превышали 100 тыс. ливров. На политические щедроты король расходовал также значительную часть доходов от эда и габели, причем сумма этих доходов не росла: из двадцати соляных амбаров деньги к концу царствования поступали только от семи.
Умножать ресурсы он рассчитывал за счет сбора тальи. Он сделал этот налог «непомерным и жестоким». С 1200 тыс. ливров в 1462 г. талья выросла в 1471 г. до 1900 тыс. ливров, в 1474 г. — до 2700 тыс. ливров, в 1476 г. — до 3200 тыс. ливров, в 1481 г. — до 4600 тыс. ливров и после подписания Арасского мира не опускалась ниже 3900 тыс. ливров[132].
Наконец, Людовик повысил некоторые дорожные пошлины и таможенные тарифы и прибегал ко всем старым приемам, от каких отказывались советники отца: он практиковал принудительные займы, торговал привилегиями, вымогал деньги из покупателей фьефов и выморочных владений, злоупотреблял чрезвычайными сборами, штрафами, конфискациями, реквизициями. Он «тратил все, что собирал»[133], о чем пишет Коммин.
В сфере финансов, как и во всей своей политике, он плюнул на правила поведения, какие усвоил Карл VII, и нарушил традиции экономного и умеренного управления, какие сложились во Франции к моменту его вступления на престол. Он насадил режим произвола.
II. Отношения с дворянством и городами. Экономическая политика
Людовика XI, как писал Жан де Руа, секретарь герцога Бурбона, «настолько боялись, что в его королевстве не было такого вельможи, даже среди вельмож его крови, кто бы чувствовал себя в безопасности, когда спал или отдыхал в своем доме». Тем не менее этот «страшный король» прибегал к силе, только когда усматривал для себя угрозу. Дворян, смирявшихся с необходимостью ему служить, он осыпал пенсиями, фьефами и должностями, а непокорных пытался сковать клятвами, либо требуя присяги на верность на знаменитом кресте святого Лауда, либо жалуя им цепь ордена святого Михаила, созданного им в 1469 г. по образцу Золотого руна герцогов Бургундских. Но в XV в. в системе ценностей феодалов клятвы не имели большого веса. Мятежников Людовик XI смирял силой. Он, вынужденный проявлять осторожность, пока был жив его брат и пока Карл Смелый оставался опасным, с 1475 г. взял реванш. Казни коннетабля Сен-Поля и герцога Немурского оказали устрашающий эффект, какого и желал король.
После смерти Карла Смелого ни один принц крови не был способен противостоять Людовику XI. Молодой герцог Орлеанский погружался в разгул, чтобы забыть о браке, к которому его принудили. Графы Ангулемский и Дюнуа в 1467–1468 г. умерли; их сыновья, пока Людовик XI был жив, вели себя тихо. Жан II, герцог Бурбон, за которым надзирали и которого изводили люди короля, с трудом сдерживался, но молчал. Лакей из королевской гардеробной Жан де Дуайя, которого в 1477 г. назначили бальи города Кюссе, сделал политическую карьеру, эксплуатируя недоверие короля к этому принцу: когда Жан II намеревался, по примеру предшественников, осуществить права, на исключительное обладание которыми претендовала монархия (судебное рассмотрение особых дел, пожалование грамот о помиловании, учреждение ярмарок, чеканка монеты и т. д.), его чиновники должны были являться в парламент, а для проведения важных судебных процессов в 1481 г. в Монферране стали устраивать «Великие дни». Когда чиновники молодого герцога Алансонского Рене тоже имели несчастье вызвать раздражение короля, Рене решил было удалиться к герцогу Бретонскому. Единственно за это преступное намерение он был арестован в 1481 г. и подвергнут заключению в Шиноне в зверских условиях: в течение трех зимних месяцев его держали «в железной клетке полутора футов в длину, из-за чего, по его словам, он лишился плеча и бедра». Что касается Анжуйского дома, то смерть, столько раз служившая замыслам Людовика, прежде него унесла старого Рене и его племянника графа Мэнского.
Король хотел получить все наследство обоих принцев: графство Мэн и герцогство Анжу, а за пределами королевства — герцогство Бар и графство Прованс, не говоря уже о правах на Неаполь, Сицилию, Арагон и Иерусалимское королевство. К моменту примирения с Людовиком XI в 1476 г. Рене вернул себе власть над Анжу, но, вероятно, с условием завещать его короне. Он хотел бы по меньшей мере обеспечить обладание Барруа за внуком, герцогом Лотарингским, но Людовик XI воспротивился этому и после смерти Рене, в 1480 г., присоединил герцогства Анжу и Бар к королевскому домену. Прованс, на который зарился герцог Лотарингский, тоже ускользнул от последнего и попал в руки Карла II, графа Мэнского, который не имел потомства и обещал сделать своим наследником Людовика XI. Кстати, к тому времени король уже несколько лет как приобрел в Провансе сторонника: Паламед де Форбен, председатель «Выдающегося совета» (
На Юге победа королевской власти над вельможами была полной. Династия графов Арманьяка угасла со смертью Жана V, а Шарль д'Арманьяк, виконт Фезансага, не ладивший с людьми короля, с 1471 г. оказался в Бастилии. Владениями графа Фуа управляла Мадлен Французская. Ален, сир д'Альбре, был слугой и «кумом» короля. Правда, мелкое южное дворянство осталось непокорным и склонным к грабежам, и Ажене в книге записей командора Бернара Гро выглядит местностью, охваченной ужасными беспорядками. Людовик XI и его парламенты не смогли полностью обуздать это старинное бедствие — частные войны.
Существовал еще один полностью независимый феодальный дом — Бретонский. Франциск II в 1479 г. отказался давать королю войска для завоевания Фландрии. Людовик XI, который его «ненавидел»[134], разместил на бретонских границах солдат, а поскольку у Франциска было только две дочери, король за 50 тыс. экю купил права дома Блуа на герцогство. В 1481 г. герцог Бретонский подписал союз с Максимилианом и королем Англии; теперь ко всем сторонникам Франции в герцогстве относились как к врагам государства. Таким образом, Людовику XI не удалось окончательно разгромить высшую знать, равно как избавиться от походов мелкопоместных дворян-разбойников. Он продолжил, проявляя больше ловкости и применяя больше насилия, дело предшественников, но завершить его не смог.
Бюргерство в этом оказывало королю очень эффективную поддержку. Города помогали ему расстраивать планы феодальных коалиций, стеречь его политических узников, следить за кознями дворян, останавливать их армии. В больших фьефах и даже за границами королевства они более чем когда-либо были центрами монархической и французской пропаганды: так, в Савойе Людовик XI смог создать свой протекторат именно благодаря горожанам. Ведь в самом деле города находили в нем всегда готового защитника от феодальных насилий, а присоединение к королевскому домену было для них гарантией если не независимости, то как минимум безопасности. Людовик XI в письмах и частных беседах не скупился на лесть и обещания горожанам. В 1473 г., принимая делегатов города Амьена, он приказал, чтобы его оставили с ними наедине, сказав: «Я хочу говорить со своими добрыми друзьями из Амьена — не как с послами, а как с друзьями».
Впрочем, от своих «друзей» он требовал многого. Займы, чрезвычайные поборы, непрестанные реквизиции, о которых мы говорили, ложились бременем прежде всего на горожан. Опека королевской власти над добрыми городами стала в царствование Людовика XI намного плотней. Король часто посягал на прерогативы муниципалитетов в сферах финансов, юстиции, общественных работ, даже простой охраны порядка и нарушал сами муниципальные уставы, присваивая себе право урезать или отменять местные вольности и назначать мэров по своему выбору. «Мэрии, законы и состав эшевенов, — заявлял он, — мы можем обновлять, создавать и распоряжаться ими по своему произволу и желанию, без того чтобы кто-либо мог судить об этом».
Когда Людовик преобразовал учреждения некоего города, это делалось почти всегда с тем, чтобы разделить в нем власть между королевскими чиновниками и несколькими семействами богатых бюргеров, верность которых себе он обеспечивал аноблированием и всевозможными милостями. В Лиможе, например, он отнял у ремесленников особое право участвовать в муниципальных выборах — теперь это стало привилегией корпорации из ста нотаблей. Он ненавидел демократическое управление, не любил «общие собрания больших сообществ», на которых толпа подпадает под влияние «нескольких неблагонамеренных людей». Его называли «королем простолюдинов»; это в корне неверно: между ним и простонародьем никакой симпатии не было. Ремесленники поднимали восстания в городах против королевских налогов, а король их безжалостно подавлял при помощи муниципальной аристократии. Людовик XI был не более чем королем бюргеров — зажиточных бюргеров, которые давали ему деньги, не жалуясь.