Владимир Тендряков – Расплата (страница 23)

Нуждаясь в папе Сиксте IV для того, чтобы помешать заключению брака между Месье Карлом и наследницей Бургундии, Людовик XI в 1472 г. вступил с ним в переговоры о конкордате и пригласил во Францию проповедника крестового похода на турок, кардинала Виссариона. Но Месье Карл уже успел умереть, когда конкордат был подписан, так что король решил, что выполнять последний совершенно незачем, и Виссарион ничего от него не добился для священной войны. Тогда, как, впрочем, и в другие времена, король всерьез не думал о поддержке дела крестоносцев. Сплочение христиан против турок, отмена Прагматической санкции — все это для него было только словами, какие в некоторых случаях полезно произносить.

Созыв вселенского собора тоже был жупелом, которым он время от времени размахивал. Сикст IV, недовольный, что конкордат 1472 г. не выполняется, отказался жаловать кардинальский пурпур кандидатам, угодным Людовику XI, и возвел епископа Авиньонского в архиепископы, не посоветовавшись с королем; а ведь Людовик XI уже сделал протекторат над папскими владениями во Франции плотней, чем тот был при его предшественниках, — он воспринимал авиньонцев почти как собственных подданных. 8 января 1476 г. он предписал прелатам королевства готовиться к собранию в Лионе, где в ближайшее время будет созван вселенский собор ради пресечения «вопиющих случаев симонии, провинностей и злоупотреблений», пятнающих церковь; в тот же день он запретил бенефициаристам покидать королевство без его разрешения и назначил комиссаров, которые должны были не допускать публикации булл, противоречащих «привилегиям, вольностям и свободам галликанской церкви». В ответ папа в марте 1476 г. отправил легатом в Авиньон своего племянника Джулиано делла Ровере вместо кардинала Бурбона. Джулиано делла Ровере, будущий Юлий II, был человеком настолько ловким, что сумел успокоить Людовика XI и даже стать его «весьма дорогим и большим другом». Но милость, проявленная Сикстом IV к Максимилиану Австрийскому, и дело Пацци вновь разожгли конфликт между королем Франции и Святым престолом. 15 сентября 1478 г. Людовик XI созвал в Орлеане собор галликанской церкви; прелаты и богословы выразили там протест против «выкачивания монет и против прочих злоупотреблений, какие в римской курии творят те, кто держит нашего святого отца в своих руках», и потребовали созыва вселенского собора.

Сикст IV, как мы видели, не дрогнул перед этими угрозами. Тем не менее Орлеанский собор не заслуживает забвения, потому что он показал, до какой степени Людовик XI подчинил себе духовенство. Правда, некоторые прелаты не откликнулись на призыв короля; он заявил, что «недоволен» ими, и 10 октября написал канцлеру: «Составьте повеления, чтобы их светские владения были переданы в мои руки, ибо не должно быть никого, кто бы в этом деле отступался». Никогда французская церковь не знала столь деспотичного обращения. Мы видели, что Балю и Аранкура отправили в заключение без суда, потому что король не хотел проведения процесса в римской курии. В 1480 г. он заточил в Консьержери благочестивого епископа Кутансского Жоффруа Эрбера, виновного в том, что был главным советником герцога Бурбона. Чтобы не попасть под подозрение, следовало быть сервильным, как Жан Эберж, епископ Эврё, о котором король сказал: «Пока этот епископ — славный малый; не знаю, каким он станет в будущем, [а теперь] он постоянно занят у меня на службе». Даже Парижский университет смиренно согласился включить королевских чиновников в состав собственной администрации. Что касается инквизиции, Людовику XI в его королевстве она была неугодна: инквизиторы, преследовавшие в Дофине вальденсов, получили приказ остановиться, дела о ереси следовало передать в Большой совет, и им пришлось прибегнуть к уловкам, чтобы продолжить свое дело.

Можно догадаться, какая свобода, даже в периоды, когда Людовик XI столь громогласно говорил о правах галликанской церкви, была предоставлена капитулам и монастырям для назначения пребенд и выбора соответственно епископа или аббата и насколько в своих решениях король мог считаться с духовными интересами церкви[138]. Он посмел сделать архиепископом Бордоским Артюра де Монтобана, убийцу Жиля Бретонского. Он то просил назначения на церковную должность у папы и запрещал выборщикам вмешиваться, то давал им настоятельную «рекомендацию», порой для ее подкрепления посылая отряд тяжелых кавалеристов и вольных лучников. Нуждаясь в верном человеке на должности епископа Анжера, «города, каковой весьма необходим и находится в пограничной местности», король 13 мая 1479 г. написал каноникам:

Дорогие и горячо любимые друзья, мы уже дважды или трижды писали вам, чтобы вы соизволили избрать мэтра Ожье де Бри, нашего советника; вы этого так и не сделали. И посему по получении настоящих посланий немедленно выберите его, ибо мы ни за что не потерпим, чтобы епископскую кафедру занял кто-либо другой, кроме означенного нашего советника; ибо если я узнаю, что кто-то этому противится, я изгоню этого человека из Французского королевства, и непременно.

Аббаты, как и епископы, должны были назначаться по его усмотрению, и его протеже собирали скандальное множество крупных бенефициев. Узнав, что аббат Ле-Бека болен, он заранее рекомендовал монахам кандидатуру своего исповедника, епископа Авраншского, и присовокупил: «Не будьте столь неразумны, чтобы избрать кого-либо иного или просить за кого-либо иного, кроме оного нашего исповедника»[139]. В 1479 г. при завоевании Франш-Конте Людовик хотел отдать аббатство Сен-Пьер в Мелёне архиепископу Безансонскому. Когда монахи позволили себе выбрать аббата из своей среды, в монастырь проникли сержанты маршальского прево, переодетые крестьянами, и похитили нового избранника, который был отправлен в турскую тюрьму «связанным по рукам и ногам, как вор».

В три последних года жизни Людовик XI уже не заговаривал о Прагматической санкции и достиг полного согласия со Святым престолом как в пожаловании пребенд, так и в итальянских делах. Его друг Джулиано делла Ровере, еще раз прибывший в качестве легата, добился освобождения Балю (20 декабря 1480 г.) и Аранкура. Незадолго до этого Людовик XI едва не умер. Теперь первой его заботой стало любыми средствами оттянуть неизбежную расплату, «ведь ни один человек не боялся так смерти и не делал столь многого, чтобы избежать ее, как он»[140]. Сикст IV послал ему лоскут кожи святого Антония Падуанского, «антиминс, на котором служил мессу святой Петр»[141], и множество других реликвий, разрешил помазаться миром из святой реймсской склянки, велел отшельнику Франциску Паолийскому отправиться в Плесси-ле-Тур и тем самым смог добиться от умирающего короля всего, чего хотел.

В 1479 г. Коммин, вернувшись из посольства во Флоренцию, нашел Людовика XI «состарившимся»[142]. В том же году миланский посланник Висконти писал, что король недавно долго болел и его стараются не «выводить из себя». «Каждый день, — добавлял Висконти, — он становится все более нелюдимым и, как все старики, кончина которых близится, более раздражительным». Послу было нелегко добраться до него: «Его означенное величество приказал изготовить великое множество очень острых подметных каракулей, каковые он велел разбросать по дорогам, ведущим к его убежищу, кроме одной, очень узкой и очень неудобной, где находятся его охранники, чтобы никто не мог приблизиться».

Этим убежищем был замок Плесси-ле-Тур, стены которого щетинились башенками, остриями и железными решетками. Людовик XI, особенно с 1482 г., затворился там, постепенно удалил от себя советников и терпел рядом только людей низкого происхождения, которым предстояло потерять все в день, когда его не станет. С ним «никто не виделся и не вступал в разговоры, кроме как по приказанию короля»[143]. Он не доверял даже своей дочери Анне и зятю Божё, а также маленькому дофину, которого велел строго охранять в Амбуазе. Зная, как его ненавидят магнаты и даже многие «малые» люди, король опасался, как бы его не пожелали взять под опеку «под предлогом, что его рассудок не в порядке»[144]. Чтобы вводить в заблуждение тех, кто еще имел доступ к нему, он отказался от пурпуанов из грубого сукна и скрывал свою худобу под роскошными длинными одеяниями из малинового атласа. «Он заставил говорить о себе в королевстве больше, чем когда-либо раньше, и поступал так из страха, как бы его не сочли умершим»[145]. Он смещал чиновников, разжаловал военных, предпринимал все новые «жестокие наказания», давая знать, что он жив. Поэтому «собственные подданные трепетали перед ним, и что бы он ни приказал, выполнялось сразу же, беспрекословно и безоговорочно»[146]. За рубежом его дипломатия никогда не была столь активной и столь успешной: без конца прибывали посольства, прося аудиенции у всемогущего короля, и «казалось, будто вся Европа для того только и создана, чтобы ему служить»[147].

Добровольно заточив себя в «тесной тюрьме»[148] Плесси, Людовик XI оценивал величие своих поступков: он уничтожил Бургундский дом, победил «великие происки, измены и заговоры» знати, а аннексия Франш-Конте, Прованса и Руссильона раздвинула старые границы королевства, «каковое королевство мы, — писал он, — благодаря Богу и предстательству преславной и преблагой Девы Марии, его матери, столь хорошо содержали, защищали и возглавляли, что увеличили и расширили его со всех сторон, проявляя великую заботу, участие и ревностное старание». Ни память о столь многочисленных судебных убийствах, спешных расправах, насилиях и коварствах, ни ощущение своей непопулярности не смущали его; он повторял: «Мы не утратили ничего из короны, но увеличили и расширили оную»[149]. Совесть упрекала его только за то, что он слишком жестоко покарал Немура, а разум — за то, что в начале царствования он отстранил почти всех добрых советников отца: 21 сентября 1482 г. он созвал в Амбуазе собрание сеньоров и советников, где взял с дофина обещание не повторять этого неблагоразумного поступка.