Владимир Тендряков – Расплата (страница 20)

Люди из означенных штатов с величайшим смирением, радостью и почтением восприняли означенные Ваши письма и выслушали все, что мы сказали им и потребовали от них от Вашего имени. И воистину, государь, некоторые из нас видели многие собрания штатов в этой стране, но никогда не встречали, ни чтобы таковые выказывали столь великую покорность по отношению к их сеньору, какую они ныне выказывают по отношению к Вам, ни чтобы они с такой готовностью и искренностью поддерживали требования, предъявленные им, как они сделали это ныне, ибо за четыре часа с ними было сделано то, на что когда-то уходил месяц и более.

Чиновничий персонал, сформировавшийся в XIII и XIV вв., уже приобрел определенную стабильность, независимость, традиции. Он усвоил привычку при всем уважении к королю защищать, если понадобится, от его преходящей особы неизменную королевскую власть и различать то, что они называли «абсолютной властью» и «упорядоченной властью» [puissance réglée], — упорядоченной мудрыми ордонансами, которые подготовили их предшественники и они сами и на которые разумный государь не должен был посягать. Одна из их максим гласила, что государь независим от законов, но его обязанность — их придерживаться: licet princeps sit solutus legibus, tamen secundum leges vivere debet [хотя государь не связан законами, но он должен жить по законам], и они считали своим долгом напоминать королю о законах. Людовик XI не выносил этого контроля. Он не пытался, по крайней мере после войны Лиги общественного блага, упразднять органы управления, зародившиеся в прежние царствования; он даже восстановил налоговую палату в Монпелье, которую основал, а потом распустил Карл VII, и учредил парламенты в трех недавно завоеванных провинциях (в Бордо в 1462 г., в Перпиньяне в 1463 г., в Дижоне в 1477 г.). Но он всю жизнь претендовал на право назначать и смещать чиновников по своей воле, создавать должности, даже бесполезные, для людей, которых хотел наградить или приблизить, не боясь вызвать возмущения[125]. Наконец, мы говорили, какой покорности он требовал от слуг. «Быть среди его людей значило находиться в весьма подневольном состоянии», — заявляет Шателен.

Насколько можно судить по упоминаниям в ордонансах, характер Совета не изменился. Как и прежде, некоторые крупные вассалы (особенно герцог Бурбон после войны Лиги общественного блага) и епископы всех церковных провинций нерегулярно посещали заседания, но трое-четверо прелатов, как Балю до опалы и как Людовик Амбуазский, были усидчивыми и влиятельными советниками; [там заседали] сеньоры, тесно связанные с королевской службой, как зять короля Пьер де Божё, сир де Краон и высокопоставленные сановники короны, наконец, и прежде всего, мелкие дворяне-парвеню или новоиспеченные дворяне, как Антуан де Шатонёф — сеньор дю Ло и позже Луи де Бомон — сеньор де Ла Форе, Эмбер де Батарне — сеньор дю Бушаж, Жан Дайон — сеньор дю Люд, Филипп де Коммин — сеньор д'Аржантон и группа законников и финансистов: Гильом де Вари (бывший бухгалтер Жака Кёра), Этьен Шевалье, Кузино, Бурре, Пикар, Ла Вакери, Дуайя и т. д. Совет по-прежнему сам разбирался с делами второстепенной значимости и высказывал королю свое мнение по всем важным политическим и административным вопросам. Но никакого права ограничивать королевскую волю Людовик XI за своим Советом не признавал.

С парламентами, особенно с Парижским, у него были очень резкие конфликты. У короля, как заявляет Коммин, «возникло весьма серьезное желание... обуздать парламент... ему было многое в нем не по душе, за что он его и не любил»[126]. Людовик XI, по мнению мемуариста, хотел сократить сроки проведения судебных процедур, и это действительно заметно по многим его письмам. Но прежде всего он имел зуб на Парижский суд за возражения против своих актов, например, когда он давал фавориту земли из домена или же наследство, которое должно было бы достаться кому-то другому, и злился на парламент за то, что тот не предоставлял ему послушных судей в делах, в исходе которых он был заинтересован из-за дружеских чувств или ненависти к одной из сторон. В его царствование было много политических процессов[127]: как правило, чтобы произвести следствие или даже вынести приговор, он назначал чрезвычайные комиссии, но редко мог обойтись без того, чтобы включить в их состав советников парламента, и его раздражали требования последних соблюдать юридические нормы. Людовик отчитывал их за «трусость», при надобности сажал в тюрьму, назначал других судей или же, как в деле Шарля де Мелёна, поручал Тристану Лермиту свернуть процесс, спешно казнив подсудимого. Он с огромным трудом добился вынесения смертного приговора герцогу Немурскому, даром что позаботился заранее распределить его наследство между некоторыми членами комиссии. Три советника парламента отказались голосовать за казнь. Людовик XI отобрал у них должности. Через два года, когда парламент попросил восстановить их в должности, король ответил:

Господа, я получил ваши письма, в которых вы выражаете желание, чтобы мэтры Гильом Ледюк, Этьен Дю Буа и Гильом Гуньон были возвращены на должности, какие они обычно занимали в парламенте. И я отвечаю вам, что они потеряли свои должности, потому что хотели оградить герцога Немурского от наказания за оскорбление величества, за то, что он хотел умертвить меня и уничтожить священную корону Франции, и хотели представить это гражданским делом, подлежащим гражданскому наказанию. И думаю, что коль скоро вы — подданные оной короны и обязаны ей верностью, вам не следовало бы одобрять мнение, что мою шкуру следует ценить столь низко. А поскольку я вижу по вашим письмам, что вы это делаете, я ясно понимаю, что среди вас еще есть те, кто охотно покусился бы на мою особу, и чтобы обезопасить себя от наказания, они хотят отменить страшную кару, какая за это причитается. Посему будет благом, если я приму две меры: первая состоит в том, чтобы очистить суд от таких людей, вторая в том, чтобы заставить выполнять решение, какое я уже однажды выносил, — чтобы ни один судья не мог смягчать наказания за оскорбление величества.

Впрочем, у Людовика XI было много возможностей «обуздать» свой парламент. Он отнял у парламента много дел, передав их в судебную секцию своего Совета[128], отныне ставшую Палатой правосудия со всеми причитающимися органами. Такие «истребования», при Карле VII крайне редкие, сделались «бесчисленными». Совет брался рассматривать дела, связанные с королевским доменом, с распределением должностей и церковных бенефициев, с преступлениями и грабежами феодалов[129]. В царствование Карла VIII он будет регулярно проводить процессы, прямо затрагивающие корону.

Король неизменно сохранял за собой право на применение непосредственных мер подавления и на ускоренное судопроизводство: народные движения, например, карались с ужасающей быстротой. Когда в 1478 г. канцлер захотел поручить суд над мятежниками, устроившими восстание в Марше, Большому совету, он получил такую записку: «Я хочу, чтобы их наказали немедля и на месте и чтобы ни люди из Большого совета, ни люди из парламента ничего об этом не знали».

Об управлении провинциями во времена Людовика XI пока известно мало. Похоже, королю, несмотря на угрозы и увольнения, не очень хорошо удавалось контролировать чиновников, которые управляли, судили и собирали налоги вдалеке от него. «Бедные подданные» жаловались на беспощадную эксплуатацию. Коммин говорит о своем господине, что «он обременял подданных налогами, но отнюдь не потерпел бы, чтобы это делал кто другой»[130]. Но Людовик XI не мог видеть всего. Из-за многочисленности своих политических начинаний он неизбежно многого не знал, а то и делал вид, что не знает. Он проявлял снисходительность к губернаторам, бальи, реформаторам и сборщикам налогов, лишь бы они ему не изменяли. Впрочем, в оправдание их алчности и коррумпированности достаточно напомнить, как сам Филипп де Коммин стал вельможей. Люди короля сверху донизу выжимали из Франции последние соки.

Кстати, Людовик XI имел самое дорогостоящее правительство, о каком когда-либо слышали, и прежде всего самую дорогостоящую армию. Он без конца повышал военные расходы[131]. Он сохранял и развивал прежние методы комплектования армии, часто созывал арьербан, требовал от городов, чтобы они были готовы к обороне, даже заставлял всех парижан надевать боевые доспехи. Он довел ордонансные роты в 1470 г. до двух тысяч копий и в конце царствования до 3.884 копий и удвоил численность вольных лучников. Правда, в 1479 г. он, раздраженный недисциплинированностью и грабежами этой посредственной пехоты, распустил вольных лучников северных провинций, но сохранил лучших, чтобы сформировать отряды копейщиков, по образцу швейцарцев, и даже набрал в Швейцарии несколько тысяч наемников. В 1480 г. он разбил на границе Фландрии лагерь более чем на 20 тыс. человек.

Война Лиги общественного блага уничтожила военную дисциплину. С тех пор ордонансные роты, арьербан, вольные лучники, а позже швейцарские наемники — все начали без оглядки грабить. Около 1469 г. в Южной и Центральной Франции появились банды, возродившие подвиги «живодеров». Воины, стоявшие гарнизоном в Амьене, дурно обращались с горожанами, изгоняли их из домов и забирали их жен, ссылаясь на то, что имеют дело с «подлыми бургундскими предателями», и «постоянно захватывали на полях бедных пахарей вместе со скотом, продавали и выставляли их как добычу — не только скот, но и самих пахарей». Французам оставалось утешаться песнями: их веселил монолог «Вольного стрелка из Баньоле» (1468), типичного «вояки» — грабителя, фанфарона и труса: