Владимир Светашев – Психополитика: великая комедия бесполезных идиотов (страница 6)
19. Бунт страстей
Вернувшись с юга, я обнаружил, что ни страсть к познанию, ни стремление к наращиванию физической силы уже не были способны удерживать массу разнузданных желаний, заявляющих о своем суверенитете и отказывающихся служить каким-либо высшим идеалам. Первый бунт удалось подавить в три дня. Второй – растянулся на десять дней, в течение которых я по 20-ть часов подряд играл в доту, перестав различать день и ночь и травя себя сигаретами, алкоголем и энергетиками. После третьего бунта я забросил дневник и возобновил его лишь в середине ноября. В дополнение к письменному и видео дневникам я также стал активно использовать аудиодневник, укрепив таким образом свое внутреннее правительство и связывая себя все более возрастающим количеством всевозможных обязательств.
20. Запредельная мудрость
Побочным эффектом ежедневных записей, которые с небольшими перерывами я делал на тот момент уже в течение двух лет, было заметное улучшение грамматики. Когда я начинал писать дневник в 2008, я был совершенно безграмотным, делая ошибки чуть-ли ни в каждом предложении. К декабрю 2011, под влиянием чтения классиков, ситуация улучшилась, но незначительно. В последующие два года ежедневная практика письма привела к тому, что я стал замечать в своих дневниках претензию на эстетическое достоинство, сопоставимое с эстетическим достоинством текстов, над которыми я трудился сознательно: стихи, рассказы, философские размышления и т.д. К слову, в конце 2012 года, в так называемый период бушевания страстей, я пробовал вести свой дневник в интернете, сразу же публикуя все, о чем тогда писал. Однако, заметив, что я начинаю подстраиваться под воображаемую аудиторию и формулировать мысли неестественным, вычурным языком, я решил прервать данный эксперимент. В конце 2013 меня стали посещать мысли о том, что можно было бы рассматривать свой дневник как цельное литературное произведение, работе над которым я мог бы посвятить всю свою жизнь, неуклонно совершенствуя ее описание и стремясь к достижению максимальной честности с самим собой. До чего можно дописаться, если я смогу вести подобный образ жизни не два, а, скажем, двадцать лет? Я не был связан ни семейными узами, ни социальными обязательствами; общество поставило на мне крест, выписав диагноз «шизофрения». Для поддержки своего существования мне требовалось в день сто грамм гречки, сто грамм пшенки, сто грамм риса, пара яблок, пара морковок, тарелка супа, буханка хлеба. Все это я мог себе обеспечить, работая два дня в месяц. Необходимо было решить проблему со страстью к компьютерным играм, обуздать половой инстинкт и направить все силы на достижение запредельной мудрости.
21. Дурдом
С августа по ноябрь мне удалось стабилизировать ситуацию с помощью чтения Гоббса, Ницше и Маркса. Двухтомник Гоббса по сути помог мне преодолеть внутреннюю анархию, Ницше – усилил интерес к изучению психологии, а Маркс – способствовал углублению понимания противоречий между теорией и практикой.
Прошло пять лет с тех пор, как я попал в дурдом и провел там две недели под наблюдением, задавленный химическими препаратами. Я по-прежнему стоял на учете и вынужден был регулярно, каждые три месяца, посещать данное заведение, отчитываясь о своем поведении и отвечая на вопросы о состоянии здоровья. С самого начала я не признавал себя сумасшедшим, но вынужден был согласиться, под влиянием химических препаратов и соответствующей обстановки, с адекватностью предпринятых по отношению ко мне мер. На эту тему я написал осенью 2011 года пару сказок. Кроме сказок, я также написал письмо в независимую психиатрическую ассоциацию, где подробно, художественным языком, развил свое виденье случившегося, но ответа не последовало. Когда меня выписывали из дурдома, врач настаивал на том, что мне необходимо постоянно пить таблетки, чтобы избежать возможности рецидива. Я решительно протестовал, утверждая, что смогу разобраться со своими проблемами без постороннего вмешательства. Пришли к компромиссу. Я должен был регулярно ходить в больницу и рассказывать о том, что происходит в моей жизни. Мне это, естественно, не нравилось, и с каждым годом я все сильнее старался доказать, в первую очередь самому себе, что я «нормальный». Под влиянием ежедневной практики письма и тренировки речи, я набрался решимости и в декабре 2013 потребовал, чтобы мое дело было пересмотрено. Меня направили на прохождение психических тестов, а также собрали комиссию, которая, выслушав меня, отвергла мою точку зрения, но при этом пошла на уступки, сократив необходимость моих визитов до двух в год. Психические тесты выявили «нарушенное мышление». Это способствовало тому, что я принялся тщательнее изучать психологию, не оставляя надежды наладить в будущем конструктивный диалог, но и не питая каких-либо иллюзий на этот счет. В первые два месяца 2014 я повторно просмотрел курс лекций по психологии В.В. Петухова, обдумывая основные темы в своих дневниках.
22. Террасомния
Период стабильности, продлившийся с ноября 2013 по февраль 2014, был также отмечен чтением Петрарки, Монтеня, Вольтера, Бэкона, Рабле, Камю и Ошо. Однако я не мог полностью сосредоточиться на познании и боевых искусствах. В декабре я познакомился с девушкой, общение с которой требовало всего моего внимания, проявляя отчетливые империалистические тенденции. Вообразив себя по уши влюбленным, я задействовал весь свой литературный потенциал, чтобы добиться от нее взаимности. Несмотря на то, что мы встречались почти каждый день и проводили вместе по несколько часов, дальше разговоров дело не шло. Я задумал написать ей ряд писем, дополняя наши встречи и разговоры игрой воображения. Эти письма я писал в отдельной тетрадке с намерением отдать ей эту тетрадку, когда наступит подходящий момент. Такой момент наступил 14-го февраля в день влюбленных. Тетрадка к этому времени разрослась до внушительных размеров и включала 32 письма. Позднее я опубликовал их в интернете под заглавием «Террасомния». Взаимности я не добился, потребность в любви была вновь объявлена «бесцельным волокитством», вслед за чем последовал очередной бунт страстей.
23. Вопросы современности
На случившийся в Киеве госпереворот и последовавшие изменения во внешней (и внутренней) политике России я не обратил почти никакого внимания. Шел седьмой год с тех пор, как я перестал смотреть тв. Шопенгауэр и Ницше привили мне отвращение ко всем вопросам современности и разговорам о сегодняшнем дне. Я с нескрываемым презрением наблюдал за тем, как фулфоны овладевали умами человечества, а погоня за роскошью и социальным одобрением принимала все более омерзительные формы. Мое внимание было приковано к выдающимся достижениям прошлого. Если не считать интерес к прорывам в науке, можно было бы сказать, что умом я жил преимущественно в 19 веке.
Когда пошли разговоры о присоединении Крыма и событиях на Донбассе, я был занят своими личными проблемами. В сущности, так получилось, что меня собственно об этом никто не спрашивал; никто не интересовался моим мнением, и у меня не было потребности самостоятельно разобраться в том, что случилось. При этом я был серьезно обеспокоен тем фактом, что несмотря на постоянные письменные обещания самому себе перестать пить, курить и играть в компьютерные игры, я по-прежнему не мог полностью отделаться от этих детских привычек и увлечений. Многомесячные периоды воздержания, в течение которых процветал мой творческий гений и неимоверно возрастала физическая сила, сменялись неделями срывов, спадов, разгулов страстей. Какое мне дело было до того, что происходит за тысячу километров черт знает с кем, если я сам то и дело оказывался не в ладах с собой и не мог прийти к внутреннему единству.
Как гласит китайская мудрость: «Прежде чем наводить порядок в мире, сначала следует навести порядок в стране; чтобы навести порядок в стране, нужно навести порядок в семье; чтобы навести порядок в семье, нужно разобраться с собственным телом; чтобы разобраться с телом, надо прояснить сознание; чтобы прояснить сознание, необходимо понять, что за чем следует». В моем мире воля к знанию боролась за власть с десятью тысячами разнузданных желаний, не желающих подчиняться каким-либо принципам и признавать над собой то или иное руководство. Вслед за Шопенгауэром, я благодарил судьбу за то, что мне не нужно управлять Римской Империей. Я вполне разделял мнение Кодо Саваки, что тому, кому хочется стать министром, не хватает глубины взгляда на жизнь. Существование двух сотен правительств, сражающихся за власть, всеобщее признание и престиж с помощью культурных, экономических и военных рычагов давления, интересовало меня не больше, чем конкуренция на рынке труда могла бы интересовать первоклассника.
24. Человек знания
К тому времени прошел уже целый год с тех пор, как я получил диплом бакалавра юриспруденции. Оценив свои возможности по окончании института и решив, что расходы на дальнейшее обучение в аспирантуре потребуют значительных перемен в образе жизни, я счел благоразумным сосредоточиться на самостоятельном овладении знаниями в интересующих меня областях. Наблюдая беспрецедентный прогресс в овладении русским языком, я намеревался следовать своей стратегии полного погружения в занятия литературой. В связи с тем, что для реализации поставленных задач мне требовалось как можно больше читать и писать, сохраняя баланс между двумя этими видами деятельности, меня совершенно не интересовали ни деньги, ни социальная активность. Книги я брал в библиотеке; затраты на письменные принадлежности, равно как и на предметы первой необходимости, включая питание, не представляли из себя проблему. Я соревновался с величайшими умами выдающихся эпох и цивилизаций за право занимать центральное место в мировой истории с таким же увлечением, с каким прежде целыми днями рубился в варкрафт в баттлнете – какое мне было дело до того, как одеваться, что есть и читает ли меня какой-нибудь балбес с соседней улицы или умник того или иного мегаполиса. Я был совершенно убежден, что если в моих текстах проявится надлежащее достоинство, они сами пробьют себе дорогу и привлекут любознательных читателей подобно тому, как тексты Кастанеды, Аристотеля, Щедрина, Шекспира, Белинского, Гегеля, Гете, Шопенгауэра, Канта, Вольтера, Ницше и т.д. привлекли меня самого. Если же мне не удастся выйти за рамки заурядного кропателя бумаги, то моя жизнь, тем не менее, будет наполнена смыслом недостижимого, но при этом благородного стремления понять все, что со мной происходит, создав цельное литературное произведение, демонстрирующее как праздношатающийся шалопай, под воздействием чтения классиков, превращается в человека знания. Писать по часу в день о своей жизни, неуклонно совершенствуя понимание и стиль – что может быть легче?