Владимир Светашев – Психополитика: великая комедия бесполезных идиотов (страница 8)

31. Крупное литературное произведение

Изолировав себя насколько это было возможно от влияния накалявшегося информационного климата, не желая говорить ни о чем, кроме великих умов и всемирно-исторических тем, я все более проникался презрением к суете из-за денег, баб и власти, наблюдавшейся повсеместно и принимающей самые нелепые формы.

Кульминацией этого периода стала попытка создать крупное литературное произведение, в основу которого была положена история моей семьи. Я начал работать над этим произведением в конце августа и меньше чем за неделю довел себя до состояния близкого к помешательству. Работая день и ночь напролет, изучая и сопоставляя письма и другие материалы, оставленные моим прадедом, двумя дедами, бабкой и прочими родственниками, я многократно испытывал приступы сильных эмоций, будучи не в силах сдержать захватывающих меня озарений. Порой мне казалось, что я пишу произведение, которому в русской литературе суждено встать в один ряд с произведением «Война и мир». Подобно тому, как Толстой, намеревавшийся писать о современных ему событиях, под впечатлением от изучения архивов своей семьи, написал о войне, имевшей место полвека назад, так и я, изучая архивы своей семьи довоенного, военного и послевоенного периодов, проникся идей художественного описания Второй Мировой.

32. История семьи

Мой прадед, Кондрат, был из народа. Он родился в 1907 в Винницкой области. Во время Первой Мировой его семья переехала в г. Купино в Новосибирской области. При большевиках он получил семь классов образования и работал счетоводом. Прабабка была на пять лет его младше. В 1929, когда ей было 16-ть, она родила первого сына Васю. Затем, в 1931, появилась на свет моя бабка – Лида, и в 1933 родилась еще одна девочка Женя. В 1941 прадед ушел на фронт и через четыре года праздновал 9 мая в Берлине. Впоследствии его сын, Вася, уехал учиться в Москву и стал авиаконструктором. Женя тоже решила учиться в Москве, вышла там замуж, родила сына и благополучно состарилась. Лида, моя бабка, поступила в институт в Томске, там же познакомилась с моим дедом Юрой, они в один год закончили учебу, поженились и уехали работать в Воркуту. В 1955 у них родилась первая дочь Валера; спустя три года – моя мать – Люда. Из Воркуты в конце 50-х они переехали в Свердловск. Через несколько лет у моей бабки закрутился роман на стороне, который в 1968 году привел к разводу. Ее любовник обещал бросить свою жену и уехать с моей бабкой на «край света». У него получалось писать неплохие стишки:

«Лидочка!

В сердце моем зажгла ты свет,

Яркий, как вспышка ракеты,

Краше тебя – и любимее нет

Больше нигде на свете!

Ты богиня, а я, допустим, бог.

Унесемся на трассу с тобой,

Где никто нас догнать бы не мог!

Я молился тебе бы одной…»

Однако в решающий момент, когда моя бабка была уже беременна и они выбрали Калугу, чтобы «унестись» туда и свить там новое семейное гнездышко, он поддался на уговоры своей жены, угрожавшей наложить на себя руки, и дал задний ход. В итоге, в 1970, моя бабка уехала в Калугу с двумя дочерями и новорожденным младенцем, тогда как ее любовник со своей женой поселился в Туле. Какое-то время они продолжали общаться, но затем Лида встретила другого мужчину и вышла за него замуж. Тем не менее и этот брак был недолгим: новый муж скончался через пять лет. Вскоре после этого у нее стали появляться внуки, и она вполне сносно играла роль бабушки вплоть до своей смерти в 2011 году. В детстве я довольно тесно с ней общался: регулярно ездил с ней на дачу, ходил к ней ужинать, смотреть тв и играть в шахматы. Ее симпатии были на стороне коммунистов; в середине 90-х она всерьез верила, что Зюганов представляет оппозицию власти, и была расстроена, когда он проиграл на выборах Ельцину. Впрочем, ее интерес политикой ограничивался просмотром новостей и чтением газет, не выходя за рамки общеобывательского уровня.

Дед, после развода, уехал в Чебоксары, второй раз женился и воспитал сына и дочку. Сын впоследствии обосновался в Москве; дочка – вышла замуж за англичанина и переехала в Лондон. В начале 90-х, когда стремительно рушился мой детский мирок и я добровольно, вприпрыжку, шел в рабство к никотиновой, игровой и прочим зависимостям, в то время как мой язык деградировал до уровня базарного диалекта, мне довелось неделю погостить у деда в Чебоксарах. Помню он все хотел «сделать из меня человека» и даже предлагал мне остаться у него для перевоспитания. Несмотря на его статный вид, огромной рост и аристократические манеры, какого-либо серьезно влияния на меня он за эту неделю не оказал. Позднее, в начале 2000-х, он пару раз приезжал в Калугу. Мы играли в шахматы и бильярд, разговаривая преимущественно на поверхностные темы. Смерть настигла его в 2008. По плану я должен был объединить истории четырех поколений, создав яркие персонажи на основе жизненного опыта Кондрата, Петра (дед по отцовской линии), Юры, Лиды и т.д., связав их своей личной историей и показав, как эта история перекликается с их убеждениями, надеждами, стремлениями, достижениями, ошибками, разочарованиями, страхами, предрассудками… В моем распоряжении были сотни писем; многие из прототипов предполагаемых персонажей были живы и потенциально могли бы снабдить меня массой необходимых сведений. Мне не нужно было ничего выдумывать – лишь грамотно организовать материал, применяя свои навыки художественного описания. В качестве завязки я решил использовать вымышленную ситуацию, в которой предполагаемый автор случайно находит один из моих дневников, оставленный на скамейке в парке, и, в процессе чтения, оказывается втянут в историю, приводящую его впоследствии в дурдом.

Я был довольно близок к тому, чтобы выйти из своего аскетизма. Планируя ездить из города в город, собирая нужные сведения и общаясь с людьми, знания о которых ограничивались у меня рассказами из детства, я настолько проникся масштабом всего этого предприятия, что фантазия чуть было не превратилась в реальность. В сущности, все, что мне нужно было сделать, сводилось к тому, чтобы заменить ежедневную работу по написанию дневника работой по написанию книги, а вместо чтения всех этих добролюбовых и герценых, шопенгауэров и ницшей – начать общаться с живыми людьми. Вначале все пошло хорошо: я перепечатал на комп выбранные места из своих дневников, проработал несколько сюжетных линий на материале писем, выяснил у матери подробности жизни в Свердловске, переезда в Калугу и того, что происходило далее, вплоть до моего рождения. Чем больше я работал, тем сильнее меня это увлекало. Мой уровень общительности повысился до того, что я начал болтать чуть-ли ни со всеми подряд (особенно в бане), выясняя какой была Калуга в 70-х и 80-х.

Продлилось все это чуть больше недели, после чего последовал очередной бунт страстей, на подавление которого ушло почти четыре месяца.

33. Понятий сверкавший салют

С сентября 2015 по январь 2016 я дважды пытался возобновить дневник и вернуть себе хотя бы то, что было до помешательства на идее написания «великого художественного произведения»: адекватный баланс между волей к знанию и волей к силе, поддерживаемый ежедневным описанием происходящего. Обе попытки не вышли за рамки десяти дней, однако весь этот период был отмечен мощнейшим всплеском творческой активности. Прежде всего эта активность выразилась в стихах сатирического толка, где я высмеивал всех подряд без разбора. Больше всего досталось моим прежним идолам:

Эх, Гегель! Георг!

Разумная действительность привела тебя в морг,

А также излишняя мнительность…

Ты думал, достиг вершин духа?

И покорил абсолют?

Была то иллюзия брюха,

Понятий сверкавший салют,

Простое расстройство желудка,

Страдания толстой кишки,

А вовсе не чудо рассудка

Твоей заурядной башки.

34. Сказки

Помимо стихов я открыл для себя новый жанр, который можно было бы назвать «метафорической интерпретацией повседневных событий», где я превращал банальные эпизоды из своей жизни в короткие сказочные истории, полные пафоса, абсурда, сарказма, иронии, философского юмора. Для примера приведу одну из таких историй, характеризующую мое знакомство с Кантом, Гегелем, Шопенгауэром и Ницше:

Турнир

Волибор Заставкин сидел на зрительской трибуне и наблюдал как стадион постепенно заполняется участниками турнира. Площадь стадиона была бесконечна, а количество зрительских мест неограниченно.

Поистине это был самый захватывающий турнир во всей человеческой истории, но посмотреть его, кроме Волибора, явились разве что пара случайных зевак; все остальные заперлись в кирпичных коробках и смотрели на черный ящик, который показывал comedy club.

Волибор Заставкин и сам был бы не прочь посмотреть comedy club, но с тех пор как в крышу его дома врезалось несколько метафизических астероидов и сбило все антенны – черный ящик в его кирпичной коробке разучился принимать какие-либо внешние сигналы.

Итак, первым въехал на стадион кенигсбергский затворник; он прискакал на кобыле, зовущейся Критика, которая была уникальна в своем роде и имела три хвоста.

Кенигсбергский затворник держал в правой руке длинное тупое копье, а щит его был похож на звездное небо, в центре которого золотыми буквами было выгравировано: «Der Kategorische Imperativ».