Владимир Сумин – Кривой переулок, дом 8. Премия им. А. П. Чехова (страница 6)

Судьба бабушки Ани сложилась непросто. Дед Андрей – ее муж и мой дедушка – был человеком сложным, гулякой. У него в роду были цыгане, и кровь брала свое. Он несколько раз бросал семью. Уходил, возвращался. Ей приходилось одной поднимать двух мальчишек. Конец своего жизненного пути – старый и больной – он встретил в семье. Жена и дети и похоронили его.

Время бабушке досталось трудное. Первая мировая, революция, гражданская война, лихолетье тридцатых годов, Великая Отечественная.

Однако при всех невзгодах ее жизни судьба подарила ей великое счастье. Два ее сына, Николай и Тихон, два ее любимых мальчика, мои отец и дядя, вернулись с войны живыми…

Жилая часть квартиры когда-то представляло собой целое единое помещение метров в тридцать с тремя окнами и двумя круглыми кирпичными печами, обитыми листовым железом и выкрашенные.

Сразу справа от входа в жилую часть стояли сервант и шифоньер. Они образовывали как бы перегородку, но не сплошную. Между ними оставался просвет, затянутый шторкой из материи. Это был проход в большую комнату.

Из мебели справа и стены слева получался как бы коридор. Здесь стояла одна печь. Коричневого цвета, которую топили тетушки и Юрка. В углу у стенки располагалась вешалка для верхней одежды. Это было мое любимое место для пряток.

Я зарывался в кучу одежды. Было темно. Пахло нафталином, духами и человеческим потом. Я воображал, что спрятался так, что меня не отыщет никто и никогда. И очень расстраивался, когда меня находили.

Святая детская наивность! Одежда висела на крючках. Мои ноги торчали из-под нее. И как бы старательно я не прятался в складках старых пальто, как бы крепко не зажмуривал глаза, меня обнаруживали легко и быстро.

Дальняя часть помещения отделялась перегородкой. Здесь стояла еще одна печь. Такая же круглая, кирпичная, обитая железом, как и первая. Только выкрашенная в зеленый цвет. Этой печкой со своих первых школьных лет заведовал я.

От печки шла еще одна, поперечная перегородка с дверью. За ней, собственно, и находилась наша комната. Благодаря перегородкам, выделилась еще одна угловая проходная комнатка. Крохотная. почти закуток. Здесь стоял шкаф, где родители хранили белье и одежду. Комод с патефоном. В углу осталось место для кровати. На ней спал мой двоюродный брат Юрка. Из-за близкого соседства с двумя печками это было самое теплое место в квартире.

Наша квартира походила на угрюмого, неулыбчивого человека. Он была очень темная. Свет зажигали даже днем.

Окон в квартире было целых четыре. Все они выходили на восток. И это ровно ничего не значило. Солнце никогда не будило нас по утрам. Оно вообще никогда не гостило в нашей квартире.

Все четыре окна выходили во двор. Где перед двумя возвышался такой же четырехэтажный дом, как наш. Он и лишал нас света. А напротив еще двух окон, прямо во дворе стоял боком к нашему дому двухэтажный особнячок, который дополнительно затенял их.

И все-таки солнце иногда, очень редко, и во вполне определенные часы посещало наше жилье. Пусть не прямыми, а отраженными лучами. И исключительно летом, во второй половине дня. Оно било в стеклянные окна дома напротив и мягким рассеянным светом проникало в квартиру. А однажды я увидел совершенно феерическое зрелище.

В большой комнате посередине располагался обеденный стол. И на нем стоял графин с водой и граненой стеклянной пробкой. Отраженные лучи солнца попали на граненую пробку графина, и началось настоящее волшебство.

Комнату залило призрачным сероватым светом. Потом возникли белесые пятна, похожие на комки ваты. Они появились везде: на потолке, на стенах, на полу, на кроватях моих тетушек и на старом диване. Нечеткие и размытые они становились ярче, будто их наводили на резкость. И вдруг белый цвет их будто раскрылся, как занавес. И они превратились в разноцветные радужные фигурки. Словно прервал свое движение стробоскоп.

Продолжалось это недолго. Разноцветные блики размывались. Теряли контуры, цвет и яркость. И пропали совсем. Комната погрузилась в привычное свое полутемное состояние. Словно солнечные зайчики выбежали на поляну, поиграли, порезвились и умчались прочь.

На стене висели часы в деревянном коричневом футляре с желтым латунным маятником. Это были старые и чудаковатые в силу возраста часы. Их заводили ключом. Они правильно показывали время. Неспешно тикали, отмеряя секунды, минуты и часы. Мерно раскачивался маятник, словно предупреждая:

– Сей-час! Сей-час!

И неожиданно, всегда в невпопад, часы вступали. Они взводились с шорохом и потрескиванием, и хриплым, осевшим басом пробивали время. Всегда неправильно. Потом умолкали. И только маятник продолжал свое неустанное движение. Взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед.

На другой стене, над диваном висел круглый черный репродуктор. Когда я болел и не ходил в школу, я бежал в большую комнату. Каждый день в десять утра по радио передавали детский спектакль. Взрослых дома никого не было. Я оставался один. Сворачивался калачиком. И ничто не мешало мне погружаться в сказку. А из большой черной тарелки добрый голос сказочника Литвинова предупреждал:

– Акка Кнебекайзе, белый отстает!

И я переживал. Хотя и твердо знал, что все кончится хорошо.

Комната

Жизнь человеческая хрупка и уязвима. Может прерваться в любой момент. Оглядываясь назад, в прошлое, в свое детство, мне впервые пришла в голову мысль, что я мог запросто не добраться до взрослости. Ну, или дожить, серьезно покалечившись. Столько там, позади осталось всякого разного. Вот хотя бы эта история с буфетом.

Мои родители и я ютились в маленькой, вытянутой комнатенке, похожей на пенал. По одной широкой стороне ее стояла родительская кровать и буфет из красного дерева. Кровать одним концом упиралась в перегородку, отделяющую нашу комнату от проходной угловой. Край буфета доставал до уличной стены. Это и была длина комнаты, всего где-то метра три с половиной. Ширина же комнаты едва превышала метра два.

На другой стороне, напротив буфета размещался круглый обеденный стол. За ним ужинали, обедали в выходные дни. За ним я делал уроки. Между буфетом и столом оставался небольшой проход к окну. Который однажды оказался для меня спасительным.

Уличная стена была толщиной в четыре кирпича, в метр. Отчего подоконник казался широченным.

Оконных рам было две: наружная – постоянная и внутренняя – съемная. Внутреннюю ставили, когда холодало. На лето – снимали. Края рам заклеивали бумажными полосками. Для утепления между рамами прокладывали вату и обертывали листом белого ватмана, который мама приносила с работы.

Под Новый год поверх ватмана раскладывали вырезанные из цветной бумаги снежинки – для красоты. Летом всю конструкцию разбирали. Раму прятали в сарай. Туда же определяли и вату в мешке. А бумагу и снежинки сжигали в печке.

Я спал у стенки, на раскладушке напротив родительской кровати, между обеденным столом и печкой. Ни на что другое там просто не оставалось места. От бока кровати до стены было чуть больше метра. Если еще и мне поставить кровать или диван, то подход к столу и окну перекрывался полностью. Раскладушка в таких условиях оказывалась единственным разумным вариантом. Ее разбирали только на ночь, когда ходить было совсем не обязательно.

На раскладушку клали матрас и перину – от пола тянуло холодом. Я утопал в них. Укрывался ватным одеялом. Мои ноги упирались в горячую печь. Мне было тепло и уютно.

Самым заметным предметом мебели в нашей комнате являлся буфет из красного дерева. Он состоял из двух половинок. Верхней – с деревянными створками и вставками из граненого стекла, обрамленного золотистыми линиями. И нижней – с выдвижными ящиками и дверцами с фигурными ручками из желтого металла.

Внизу держали запасы круп, соли и сахара в железных банках. Хранили посуду не на каждый день. В ящиках складывали ножи, вилки и ложки для праздничных случаев и гостей.

Наверху, за стеклом на полках лежало ценное и красивое – чайный сервиз, бокалы, фужеры, рюмки. И – большая хрустальная ваза.

Как-то я углядел, что мама положила в вазу шоколадные конфеты к празднику. Соблазн был великий, и я не удержался. Когда все ушли на работу, я вскарабкался на стол, открыл верхнии створки и потянулся к вазе.

Я не доставал. Мне не хватало чуть-чуть. Одной рукой я схватился за полку, привстал на цыпочки и другой рукой потянулся к вазе.

Я почти дотронулся до нее. Она вдруг стала сама неожиданно двигаться ко мне. Меня повело назад. Все содержимое полки поползло на меня. Я потерял равновесие и полетел вниз. Следом на меня с грохотом обрушился буфет. Зазвенело разбиваемое стекло. Отрезок времени просто вывалился у меня из памяти.

Очнулся я сидящим на полу. Вокруг меня в осколках битого стекла валялись конфеты. Меня не раздавило по чистой случайности. Верх буфета оказался незакрепленным. Одним концом он остался на месте, другим – упал на стол, образовав как бы мостик, под которым находился я.

Мама вернулась с работы первой. Осколки посуды и конфеты, к которым я так и не притронулся, я успел собрать. Но поставить на место тяжеленный верх у меня не хватило сил. Мама не ругала. Она схватила меня в охапку и молча гладила по голове.

Вечером папа с Юркой водрузили буфет на место. Папа прибил к нему сзади металлический уголок, который закрепил к стене. В створки вставили новые стекла. Но не узорчатые, как были, а простые оконные.