Владимир Сумин – Кривой переулок, дом 8. Премия им. А. П. Чехова (страница 5)

Искать здесь что-то было абсолютно бессмысленно. Никаких крупных предметов, хоть приблизительно похожих на сундук, не наблюдалось. К тому же голыми ногами можно было легко наступить на невидимый гвоздь.

Надо было выбираться. И тут мне снова повезло. По тонким светлым полоскам я обнаружил люк в полу, ведущий в жилую часть. Он оказался заперт. Крышка не поддавалась. Куском деревяшки я забарабанил по люку. И снова высшие силы поддержали меня. В доме оказалась полусумасшедшая старуха баба Дуня.

– Ты кто? – испуганным голосом спросила она.

– Мареев я, из семнадцатой квартиры.

– Виталька что ли?

– Я Лешка.

– А, Виталька. Я узнала. Вот отцу твоему дяде Грише расскажу, где ты лазишь.

У меня ума хватило догадаться, что она путает меня с моим дядей, маминым братом дядей Витей.

– Да, да, расскажи! Только выпусти меня, пожалуйста.

– Как же, выпустила! А вдруг врешь?

– Не вру, тетенька, миленькая, открой!

Она еще долго упиралась. Еле-еле, с большим трудом я все-таки уговорил ее.

На улице я не встретил никого. Благополучно добежал босиком до квартиры. Ботинок, который упал на землю, я отправил в мусорный бак. Родителям вечером сообщил, что ботинки порвались, и я их выбросил. Мама ругалась. Ботинки можно было починить, и я проносил бы их еще сезон.

О своем приключении я никому не рассказывал. Что-то пыталась сообщить баба Дуня. Ее не слушали все знали, что у нее проблемы с головой. А у меня появился новый и очень важный опыт. Теперь я твердо знал, что все плохое, что случается в жизни, проходит, пройдет, непременно пройдет. Как и хорошее, в чем я убедился много позже.

Подъезд

Наш подъезд в доме был крайним. Вход в него находился в углу двора. А подход к нему представлял собой как бы узкий, глухой коридор.

С одной стороны его ограничивала стена нашего дома, с другой – боковая стенка расположенного во дворе двухэтажного особнячка. А впереди, перекрывая свет, замыкал проход глухой торец дома номер десять – соседнего с нашим.

Солнце сюда не проникало никогда. Здесь всегда царил полумрак, который, едва вечерело, сгущался в темень, слабо подсвеченную горящими окнами.

Зимой снег во дворе не убирали. Жильцы просто затаптывали его. Он оседал под ногами. Спрессовывался льдистым пластом. И на подходе к подъезду удерживался почти до середины мая.

Это было самое жутковатое место во дворе. Наш дом и соседний дом десять смыкались углами. Но не до конца. Между ними оставался просвет в метр шириной, забитый щитом из досок.

Доски от времени почернели и рассохлись. В них образовались щели, через который просматривался чужой двор. Там люди в черных робах метлами мели асфальт.

Дом десять был тюрьмой. И люди, которые там трудились, были преступниками. И это было страшно.

Деревянный щит не выглядел надежной защитой. Если бы кто-то из сидельцев задумал бежать, он мог сделать это без особого труда. Выбил бы плечом хлипкие доски и возник бы в проеме в полный рост.

Воображение услужливо рисовало облик разбойника – усатого, бородатого, с взлохмаченными волосами и обязательно пестро одетого. В синих штанах, красной атласной рубашке и желтом шейном платке. Он непременно должен быть одноглазым. А за поясом у него должен висеть большой черный пистолет.

Почему так? Да потому что именно так описывались пираты и разбойники в приключенческих книгах, которыми я зачитывался в ту пору.

К счастью, реальный побег подобным образом был вряд ли возможен. Тюремный двор находился значительно ниже нашего. Чтобы добраться до щита требовалась лестница. А где ее взять арестованным? Да и выглядели они достаточно мирно. А уж про экзотическую одежду я и не говорю. И это меня немного успокаивало.

Но – одно дело все понимать и делать соответствующие выводы. И совсем другое – давать волю фантазии и воображению, что происходило со мной порой помимо моей воли.

На пути к квартире меня встречала подъездная дверь. Она состояла из двух створок. Одна – поуже – была постоянно застопорена шпингалетами. Ее открывали только когда требовалось внести крупную вещь, вроде мебели. Другая – пошире – являлась рабочей.

Это вторая была необычная дверь. Она иногда казалась мне живой – упрямой и своенравной. Она висела криво, с перекосом. И всякий раз громким стуком сопровождала проход жильцов.

Подъезд не отапливался. Зимой внутрь проникал холод. К зиме дверь ремонтировали. Подкручивали петли, подтягивали пружину. Некоторое время дверь служила исправно. Ровно становилась на свое место. Мягко и бесшумно ложилась на резиновую прокладку. Из нее не дуло.

Потом с дверью что-то происходило. Она словно поднимала бунт. Проявляла свой упрямый независимый характер. Она возвращалась в свое привычное перекошенное положение и победным стуком снова напоминала о себе всем входящим и выходящим.

В подъезде, сразу слева от входа располагался подвал. Все пространство под лестницей вокруг него было зашито досками. На двери висел огромный амбарный замок.

Однажды я возвращался домой из школы и сразу заметил – замка не было! Дверь была полуоткрыта. Прямо за ней стояла густая непроглядная темень.

Я подошел ближе. Широко открыл дверь. Пахнуло теплой влажной гнилью. Внутри что-то происходило. Оттуда доносились неразборчивые звуки. Скрипы, шорохи, писки. Казалось, там обитает кто-то живой. Он ворочается, вздыхает. Тяжело и натужно дышит. И нечистое, гнилостное дыхание его проникает наружу.

Наша квартира находилась на первом этаже. До нее было четыре шага и еще три ступеньки вверх. Я одолел этот путь в два прыжка. И только коснувшись рукой двери квартиры, смог перевести дыхание.

Вечером я спросил у отца :

– Пап, а что в подвале?

Он внимательно посмотрел на меня.

– Кстати, напомнил. Мама как раз просила кое-что достать оттуда. Пойдем!

Папа шел впереди и светил фонариком. По осклизлым деревянным ступенькам мы спустились вниз. Пол был земляной. Земля – мягкой и рассыпчатой. Ноги тонули в ней, будто мы шагали по песчаному пляжу.

Фонарик высветил несколько притулившихся к стенке сарайчиков, размером чуть больше телефонной будки. Папа отпер один из них. С деревянной полки снял банку соленых огурцов. Из обитого железом ларя загрузил в авоську картошку.

В дальнем углу подвала послышался тонкий писк. Папа посветил туда фонариком. В его свете метнулись черные тени.

– А, крысы шалят! – спокойно заметил папа.– Развелись. Давно не травили.

На подвальную дверь снова повесили замок. Но мне было абсолютно все равно – есть он или нет. Я уже знал, что там. И люди в черном из соседнего двора перестали меня пугать. И подъездная дверь больше не казалась живой и упрямой. Просто – криво установлена. И нуждалась не в мелком ремонте, а полной переделке. Или вообще – в замене.

Сейчас мне кажется, что перемены во мне произошли после того похода с отцом в подвал. А может я просто рос, взрослел и так уходили в никуда мои детские страхи.

Квартира

Первый этаж, неотапливаемый подъезд, полное отсутствие солнечного света создавали в квартире особый микроклимат. В ней было сыро, влажно и холодно. Топили с конца августа и по июнь. А иногда протапливали и летом.

Входная дверь была щедро утеплена ватой и обита дерматином. Внутри стояла еще одна дверь. Деревянная, попроще. Вместе они образовывали как бы маленький тамбур. Летом вторая дверь всегда оставалась распахнутой. Зимой ее обязательно держали закрытой. Экономили каждый грамм тепла.

Сразу за тамбуром располагалась прихожая. С поленницей дров у одной стены. Галошницей для обуви. Чугунным умывальником в углу. И двумя дверьми. Одной – массивной, деревянной, которая вела в жилую часть. Другой – кухонной, частично остекленной. Благодаря этому в прихожую проникало немного света, и можно было дойти до выключателя.

Вода из крана текла только холодная. Она была очень холодная. От нее сводило зубы. И очень вкусная. Ее пили прямо из-под крана. В прихожей умывались. Здесь брали воду для приготовления еды и для всяких домашних нужд. А если требовалась горячая вода, ее просто грели в большом ведре.

В кухне все было скромно и незатейливо. Газовая плита с широкими, в сторону подставками. Два обеденных стола с подстольем. И большой фанерный ящик.

Один стол считался нашим, другим распоряжались тетушки и мой двоюродный брат Юрка. В выдвижных ящиках хранились вилки, ложки и ножи. На полках прятали посуду: кастрюли, тарелки, чашки. В фанерном ящике держали всякую хозяйственную утварь: инструменты, стеклянные банки, разные коробки.

На этом ящике спала бабушка Аня – папина мама, когда гостила у нас некоторое время после смерти своего мужа – моего деда Андрея. Ей стелили матрас, старые тулупы, одеяла. Выглядело это неказисто, но очень уютно. В комнате было мало места. Да и там располагаться она не хотела, потому что вставала очень рано – так привыкла. К тому же сразу принималась за свое любимое дело – она была знатная коклюшница.

Я хорошо помню этот задорный, игривый перестук деревянных палочек с намотанными на головку мотками белых ниток – коклюшек. Они словно наигрывали мелодию, отбивая ритм.

Звуки ударов перемежались остановками – бабушка переставляла булавки, вокруг которых обматывались нитки. Потом перестук возобновлялся. С круглого барабана сдвигалась широкая полоска кружевной ткани. Этими кружевами декорировались неприглядные бока металлических кроватей, широко распространенных в то время.