Владимир Сумин – Кривой переулок, дом 8. Премия им. А. П. Чехова (страница 8)
Лагерь – это привал в пути, стоянка. Место отдыха и подкрепления сил. Лагерь – это природа, лес, берег реки. Или подножье горы, на вершину которой предстоит забраться. Лагерь – это непременно костёр, еда с дымком. Песни под гитару. И яркие мерцающие звёзды на чёрном бархате неба. Словом, лагерь – это часть, элемент чего-то необычного, далёкого от повседневности.
Однако, как в тлеющем угольке таится сила огня, так в слове лагерь прячется и иной, зловещий смысл. Достаточно к нему добавить другое прилагательное – концентрационный – и значение слова совершенного преображается. Будто в ясный летний день огромная чёрная туча закрыла солнце. Всё вдруг потемнело, затихло, замерло. Потянуло сыростью. И возникло гнетущее предчувствие, что на природу, на землю готова обрушиться в слепой, безумной ярости тупая, не рассуждающая сила.
Конечно, сравнивать лагерь концентрационный с лагерем пионерским кому-то может показаться перебором. Но сколько общего!
Концлагерь – это ограждённая территория с колючей проволокой, охраной на вышке и бараками для людей.
Вокруг пионерлагеря колючей проволоки по периметру не было. Зато имелся высокий деревянный забор. И покидать самовольно территорию никому не разрешалось.
Смотровых вышек и охраны не наблюдалось. Зато пионервожатые и воспитатели вполне справлялись с функциями надзора.
Домики, где располагались пионеры, может и нельзя назвать бараками. Но в палатах нас размещалось человек по пятнадцать-двадцать.
Зато основные принципы жизни в обоих типах лагерей были абсолютно одинаковы. Ну или очень близки. Главенствовали дисциплина, порядок и строгое расписание. И полное отсутствие такой долгожданной и манящей каникулярной свободы.
Ещё не открывались глаза, ещё досматривался сладкий утренний сон, когда звук горна настойчиво и безжалостно прерывал утреннюю негу:
А дальше, как дорога вехами или километровыми столбами, день в пионерлагере размечался одними и теми же действиями или процедурами, производимыми ежедневно в одно и то же время.
Завтрак, обед, полдник, ужин.
Построение, хождение строем.
Линейка утренняя, линейка вечерняя.
День заканчивался унылой, тоскливой мелодией все того же горна:
Последнее – абсолютная неправда. Отбой наступал в десять часов. В это время на улице еще светло. И спать ну никак не хотелось. Только каждый пионер должен в десять часов лечь в постель, закрыть глаза и заснуть. Это его обязанность в пионерлагере. Хочет он это или не хочет. Дисциплина, расписание, порядок.
Помимо горна дневную жизнь в пионерлагере определял ещё один обязательный атрибут лета – свисток, младший брат трубы.
Начало каждого действия вожатый объявлял голосом. Пионеры – это будущие воины. И как бывалые солдаты никогда не реагируют на первый приказ, так и пионеры не торопились исполнять его на голос.
Вожатым же лень было снова повторять команду. И они просто дули в свисток. Долго и настойчиво. После чего мы, как послушные дрессированные пудели, нехотя выполняли требования.
Но главное ущемление свободы, настоящее насилие над личностью состояло в так называемом купании.
Лето и купание неразделимы. А купание – это прежде всего удовольствие. И как же далеко обстоял процесс нашего пребывания в воде от какого-либо удовольствия.
Купались мы в речке. До неё минут двадцать ходьбы. Дорога проходила мимо кукурузных посадок, по границе поля.
Из лагеря выдвигались строем. В пути разбивались на маленькие группки и растягивались. От шарканья ног по грунтовой дороге вздымалась пыль. Было жарко и потно. Хотелось полежать где-то в тенечке на травке.
Подход к речке ещё не означал начало купания. Отряд рассаживался на берегу, скидывал одежду и ждал. В воде ещё плескались другие.
Для купания выделялось место с пологим песчаным дном. Оно выгораживалось нанизанными на верёвку кружками из пенопласта, словно ожерелье, и крепились ко дну грузиками. В самом глубоком месте вода доходила до груди.
По реке гулял ветерок. Он остужал вспотевшее тело. Солнце пекло голову. Мы ждали. Находились в положении стрелы натянутого лука.
– Шестой отряд, на выход! – орал наконец физрук Саша и усиливал свои слова свистком.
В «лягушатнике» будто подавали импульс энергии. Вода бурлила и пенилась. По ней били руками, поднимая брызги. Кто-то погружался в неё с головой. Кто-то выползал на берег, до последнего опираюсь руками о дно. Наконец все покидали воду. Она успокаивалась, светлела. Физрук зычно командовал:
– Третий отряд!
Повторения не требовалось. Мы срывались с мест и мчались в манящую воду. Она будто вскипала от движения рук и ног, безостановочно молотящих её.
Плавать никто не умел. Да и делать это в такой тесноте было невозможно. Поэтому:
ходили по пояс в воде, разгребая её руками. Так плавали.
Опускались под воду с головой и хватали ближайшего за ногу. Так играли.
Ныряли, сверкнув в воздухе попой. Так шутили.
Брызгали друг в друга. Так хулиганили.
И все эти водные процедуры сопровождались криками и визгами.
Заканчивалось всё очень быстро. Раздавался громкий голос Саши:
– Третий отряд, на выход!
За сим следовал долгий пронзительный звук свистка.
Мы вылезали на берег. Садились на траву, сведя коленки к груди. Обсыхали и с завистью поглядывали в сторону, где местные мальчишки, наши ровесники вели себя совсем иначе. Вольно, свободно, не суетливо.
Они разбегались и ныряли руками вперёд, вытягиваясь в струнку. Скрывались под водой. И вдруг они выныривали где-то метрах в пятнадцати. Потом размашисто и, явно наслаждаюсь, делали несколько гребков сажонками. Переворачивались на спину и свободно дрейфовали по течению.
Из воды они выбирались неторопливо, по-взрослому. Их никто не подгонял. Они растягивались на земле, загорали и о чём-то лениво переговаривались, нарочито не смотря в нашу сторону.
А нам давали команду на обратный путь. И я с грустью представлял, как Вовка Лобанов по кличке Чиграш где-то там, в своих Кимрах вольно и беззаботно располагается у реки. И наслаждается летом по полной.
Нам же ещё предстоял обратный путь по пыльной дороге, которая одевала наши лодыжки в серые носки и напрочь стирала все ощущения от недавнего контакта с водой.
Но самым удивительным мероприятием в пионерлагерной жизни было хоровое пение.
За смену каждый отряд должен был разучить две песни патриотического содержания. В конце смены устраивали конкурс – концерт. Отряды выстраивались по очереди на сцене и исполняли свои песни. Жюри в составе вожатых и пионеров-активистов выбирало лучших.
Отряду-победителю вручали грамоту. Её вывешивали на веранде домика, где жил отряд. Она висела там несколько лет, выгорая и выцветая под лучами жаркого летнего солнца.
За этим мероприятием скрывалась большая воспитательная цель. Спевки и репетиции происходили едва ли не каждый день. В результате из слов песни мы регулярно и постоянно получали заряд патриотизма и любви к Родине.
Кроме того, от групповых занятиях в наших юных мозгах должно было складываться понимание, что коллектив – это сила и мощь. Потому что как бы громко не орал, в смысле пел, один, тридцать человек его обязательно переорут.
Петь при отсутствии голоса, слуха и желания, да ещё и в жару, к тому же принудительно – это удовольствие намного ниже среднего. Это – пытка, истязание, насилие над личностью. Это мало кому нравилось. Но никакого уклонения от этой обязанности не предполагалось.
Зато существовала маленькая хитрость. В отряде было около человек тридцати. И это создавало у отдельных индивидов ложное впечатление, что можно особенно не напрягаться. Народу много, нежелание петь одного компенсируется энтузиазмом других.
Беда заключалась в том, что так думал почти каждый. На спевках вожатый, который являлся и хормейстером, и дирижёром, легко выделял уклонистов.
– Сидоренков! – грозно выкрикивал он.
Хорист делал обиженное лицо. Мол, что вы – я пою. И включал голос.
А внимательный глаз вожатого замечал ещё одного лентяя:
– Гайтаров!
На репетициях процесс песнопения происходило более-менее гладко.
Но вот наступал день итогового концерта. Все одевались в праздничное – бело-чёрное. Пионер – всем пример!